Увеличить шрифт: А А А

Проблема христианского пророчества

Фото
Интервью Нильса Кристиана Хвидта с Кардиналом Йозефом Ратцингером, март 1998

"Несущей опорой в конструкции Христианства всегда является надежда "

"Все более и более актуальной проблемой становится доступное и жизнеспособное изложение аутентичной структуры обетования-исполнения, содержащейся в Христианской вере".


В сознании многих богословов слово "пророчество" ассоциируется с Ветхим Заветом, Иоанном Крестителем или же с пророческим аспектом Учения Церкви. Сама Церковь очень редко обращается к теме пророчеств. Церковная история наполнена фигурами пророков, многие из которых до сегодняшнего времени не канонизированы, хотя при жизни они возвещали Слово, Слово не свое, но Божье.

Никогда не существовало некоего систематизированного мнения по поводу феномена пророчеств, относительно того, что отличает пророчествующих от представителей официальной институциональной Церкви, и как слово, открывающееся через пророчества, соотносится со Словом, открывающимся в Христе и донесенным до нас апостолами. Богословие Христианского пророчества никогда не было в полной мере разработано. На самом деле существует всего несколько исследований по этой проблематике (2).
Кардинал Йозеф Ратцингер обратился к понятию Откровения очень давно, еще в самом начале своих трудов на стезе богословия, и исследовал его достаточно глубоко. Тезис его работы на соискание научной степени "Die Geschichtstheologie des hl. Bonaventura" (Теология истории Святого Бонавентуры) (3) носил столь новаторский характер для своего времени, что был сразу же отвергнут (4). В тот момент Откровение все еще воспринималось как набор божественных указаний. Главным образом его рассматривали как рациональную отрасль знания. Однако в своем изыскании Ратцингер установил, что, по мнению Бонавентуры, Откровение отсылает нас к деяниям Бога в истории, в ходе которой с истины постепенно спадает завеса тайны. Откровение - есть постоянное возрастание Церкви в полноте Логоса (5). Эта работа была принята только после того, как подверглась серьезным сокращениям и переработке. С тех пор Ратцингер неустанно разрабатывал и обосновывал динамическое понимание Откровения, в свете которого "Слово (Христос) всегда больше, чем любое другое слово, и ни одно другое слово никогда не сможет  полностью выразить его. На самом деле слова обладают своей частью в неиссякаемой полноте Слова. Благодаря Слову они открываются и с каждым новым поколением людей умножаются" (6).

Любое богословское определение Христианского пророчества может быть выведено только в контексте этой динамической концепции Откровения. Не далее чем в 1993 году кардинал Ратцингер заявил, что "насущно необходимо всестороннее исследование, которое установило бы, что означает быть пророком" (7). И именно поэтому мы попросили кардинала о встрече, чтобы обсудить тему Христианского пророчества.

Откровение в Ветхом Завете - это, по сути, слово пророка, выступающего с критикой в адрес истории Израиля, сопровождающее Израиль на всем его пути. Что, по-вашему, представляет собой пророчество в жизни Церкви?

ЙОЗЕФ РАТЦИНГЕР: Прежде всего, давайте остановимся на секунду на пророчестве в Ветхом Завете. Чтобы избежать любого непонимания, необходимо четко установить, кто в действительности является пророком. Пророк - это не вещун и не гадатель. Сущностным элементом пророчества является не предсказание будущих событий; пророк - это некто, говорящий истину, вдохновляемый на это своей связью с Богом; некто, произносящий истину, ценную для сегодняшнего дня, которая также, естественно, проливает свет на будущее. Ее предметом не является предсказание будущего в деталях, но возвещение Божьей истины, явленной в данный момент, и указание нам верного пути. В случае с Израилем, раз уж мы его коснулись, слово пророка имеет особую функцию в том смысле, что вера в сущности своей понимается как надежда на Грядущего. Ибо слово веры - это всегда реализация веры, главным образом, в структуре надежды. Слово веры увлекает надежду и поддерживает в ней жизнь. Не менее важно подчеркнуть, что пророк - это не тот, кто получает апокалипсические откровения, хотя зачастую так кажется. В сущности же, пророк не описывает последние времена, а помогает нам понять веру и жить в вере, вере как надежде.  Даже если в настоящий момент пророк должен провозглашать Слово Бога так, как если бы оно было подобно мечу острому, он не обязательно обрушивается с критикой на установленный культ и учреждения.  Его призвание и обязанность - противостоять в этом мире непониманию и ложному толкованию Слова и учреждений, открывая во все времена угодное Богу; однако было бы неверно представлять Ветхий Завет как полемическое противостояние пророчеств и Закона. Поскольку и то и другое исходит от Бога, значит, и то и другое наделено пророческое функцией. На мой взгляд, это очень важный момент, потому что он приводит нас к Новому Завету. В конце Второзакония Моисей предстает как пророк, он сам себя так позиционирует. Он говорит Израилю: "Бог пошлет тебе пророка, подобного мне". Что означает "пророк, подобный мне"? Опять же во Второзаконии - и мне кажется, что это решающий момент - особенность Моисея заключается в том, что он говорит с Богом, как с другом (8). Я усматриваю узловую компоненту или корни пророческого элемента в этом нахождении "лицом к лицу" с Богом, в "разговоре с ним, как с другом". Только благодатью этого прямого общения с Богом пророк может говорить в тот или иной момент.

Как концепция пророчества может быть соотнесена с Христом? Можно ли назвать Христа пророком?

РАТЦИНГЕР: Отцы Церкви понимали приведенное выше пророчество Второзакония как обетование грядущего Христа, и я с этим согласен. Моисей говорит: "Пророк, подобный мне". Он передает Слово Израилю, и Слово становится человеком; этим своим пребыванием "лицом к лицу" с Богом он исполняет свою миссию, направляя людей к встрече с Богом. Все прочие пророки пребывают в служении этому пророчеству и всегда должны вновь и вновь вызволять Закон из пут закоснелости и вновь претворять его в дорогу жизни. Истинный и величайший Моисей, таким образом, это сам Христос, Тот, Кто действительно обитает "лицом к лицу" с Богом, ибо он Его Сын. В этой связи между Второзаконием и явлением Христа мы можем разглядеть один момент, крайне важный для понимания единства двух Заветов. Христос есть подлинный истинный Моисей, как Сын действительно живущий "лицом к лицу" с Богом. Он более не просто направляет нас к Богу через Слово и заповеди, а своей жизнью и страданиями приводит нас к Нему и Своим воплощением претворяет нас в Тело Христово. Это означает, что пророчество также явно представлено в Новом Завете. Если Христос, будучи Сыном, есть подлинный пророк, значит Христологическо-пророческий аспект также входит в Новый Завет по причине общинного бытия с Сыном.

По-вашему, как это конкретно проявляется в Новом Завете? Не положила ли смерть последнего апостола окончательный конец дальнейшим претензиям на присутствие в Церкви пророчеств, исключив любую подобную возможность?

РАТЦИНГЕР: Да, существует утверждение, что исполнение Откровения (Прим. пер.: Откровение Св. Иоанна Богослова) обозначило окончание всех пророчеств. Думаю, в этот тезисе кроется двойное непонимание. Во-первых, он содержит идею о том, что пророк, который, по сути своей, связан с аспектом надежды, отныне лишен всяческих своих функций, ибо теперь Христос с нами, и потому надежда уступила место Божьему присутствию. Это ошибка, потому что Христос пришел во плоти, а затем восстал вновь "в Духе Святом". Это новое присутствие Христа в истории, в таинстве, в мире, в жизни Церкви, в сердце каждого человека - есть выражение и начало истинного пришествия Христа, "наполняющего все" (9). Это означает, что Христианство в своем внутреннем движении всегда обращено к Господу грядущему. Так происходит и сейчас, хотя и в новых формах, ибо Христос уже здесь. Однако несущей опорой в конструкции Христианства всегда являлась надежда. Евхаристия всегда понималась как наше движение к пришедшему Господу. Таким образом в этом таинстве воплощается единая Церковь. Представление, будто Христианство уже предполагает полное и совершенное Божье присутствие и что оно не содержит никакого структурного элемента, основанного на надежде, - есть первая ошибка, которую следует отбросить. Новый Завет несет в себе элемент надежды, отличный от прежнего, но надежда всегда остается фундаментальным элементом. Для нового Народа Божьего существенным является требование быть служителями надежды. Второй момент, обнаруживающий непонимание,  состоит в принижающем интеллектуальном понимании Откровения как бесценных фрагментов переданного нам знания, совершенно полного, к которому ничего не может быть добавлено. Подлинный момент Откровения заключается в том факте, что мы предстаем именно "лицом к лицу" с Богом. В сущности, Откровение - это Бог, преподающий Себя нам, созидающий историю вместе с нами, объединяющий, собирающий всех нас вместе. Это расширение общения, обладающего как природным коммуникативным измерением, так и когнитивной структурой. В нем также заключены предпосылки для познания истины Откровения. Надлежащим образом понятое Откровение достигает своей цели с Христом, потому что, как прекрасно сказал Св. Иоанн Креста (Прим. пер.: Св. Хуан де ла Крус, католический святой и мистик, учитель Церкви, живший в XVI веке), "когда Господь говорит сам, добавить нечего". Ничего более о Логосе не может быть сказано. Он между нами во всей полноте, и у Бога нет ничего более великого, что он мог бы дать или сказать нам, чем Он  Сам.
 
Однако эта самая полнота Божественной самоотдачи, самодарения - т.е. Его, Логоса, присутствия во плоти - означает, что мы должны и далее продолжать свои попытки проникнуть в это Таинство.  И это возвращает нас к элементу надежды. Пришествие Христа есть начало постоянно углубляющегося познания и постепенного открытия того, что дается в Логосе. Так новый путь призван вести человека к полноте истины, как утверждает Иисус в Евангелии от Иоанна, говоря о грядущем сошествии Духа Святого (10). Убежден, что толкование Последней беседы Христа с апостолами (11) с позиций пневматологической Христологии (прим. пер.: пневматология - церковное учение о Святом Духе)  очень важно при обсуждении нашей темы, т.к. дает понимание того, что Христос стремился объяснить - его пришествие во плоти есть только первый шаг. Подлинное пришествие произойдет, когда Христос более не будет связан с каким-то местом или с телом, ограниченным в пространстве, но когда он придет ко всем нам в Духе, как Воскресший, так что вхождение в истину может приобретать все большую и большую глубину. Представляется совершенно понятным,- учитывая, что время Церкви, т.е. время, когда Христос приходит к нам в Духе, определено той самой пневматологической Христологией - что пророческий элемент, как элемент надежды и упования, не может быть естественным образом отброшен, также как не может исчезнуть со временем.

Как этот элемент представлен, например, у Св. Павла?

РАТЦИНГЕР: У Павла особенно заметно, что его апостольское служение, будучи служением вселенским, направленным на внешний языческий мир, также несет в себе пророческий аспект. Своей встречей с воскресшим Христом он открывает для нас таинство воскресения и ведет нас к углубленному пониманию Евангелия. Благодаря этой встрече он развивает новое понимание Мира Христова, высвечивая аспект надежды и  выводя его побудительный потенциал. Апостольское служение, конечно, неповторимо. Весь вопрос, поэтому, состоит в том, что происходит во время Церкви, когда эпоха апостолов закончилась. Мысль из второй главы Послания к Ефесянам очень важна для ответа на этот вопрос. Павел пишет, что Церковь утверждена "на апостолах и пророках" (12). Обычно это толковалось таким образом, что "апостолы" - это ученики Христовы из числа Двенадцати, а "пророки" - те, о ком сказано в Ветхом Завете. Современная экзегеза говорит нам, что понятие "апостол" следует понимать в более широком смысле, а понятие "пророк" должно отсылать к пророкам в Церкви. Двенадцатая глава Первого послания к Коринфянам учит нас, что в те дни пророки составляли церковный институт.  О том же говорит "Дидахе" (Прим. пер.: "Дидахе" или "Учение 12 апостолов", один из древнейших неканонических текстов Церкви, род катехизиса, содержащий наставление в вере), в котором коллегия пророков описана с той же ясностью. Позже как церковный институт коллегия пророков исчезла, что в очередной раз с ветхозаветных времен подтвердило, что фунция пророка не может быть институционализирована. Тогда критика в адрес пророков была направлена не просто против священнослужителей, а именно против пророков официальных, утвержденных. Это со всей отчетливостью прослеживается в книге пророка Амоса, где он высказывается против пророков в Израильском царстве.
 
Пророки часто выступают против "института пророков", потому что территория пророчества - это в высшей степени территория Бога, которую он оставляет за Собой, чтобы каждый раз по собственной инициативе лично  вмешиваться в жизнь людей. Таким образом, это пространство нельзя в какой-то момент взять и преобразовать в тот или иной род официального института. Мне думается, что это явление должно существовать двояко, как, собственно, чаще всего и происходило в истории Церкви. Касаясь первой формы такого существования, скажем, что момент пророчества всегда будет признан за апостолами в той мере, в какой апостолы сами по себе являлись пророками, также каждый по-своему. Это не просто некий дар, воссиявший в Церкви, но средство, которым Святой Дух доставляет себе сообразную возможность действия. Это явление можно проследить в истории Церкви на примере таких великих фигур, как Григорий Великий и Августин. Можно привести и другие имена великих служителей Церкви, бывших при этом и пророческими фигурами. Мы видим, что представители церковных институтов сами открывают двери своих душ Святому Духу. Только благодаря этому они могли исполнять свое пророческое служение, о чем ясно говорит Дидахе.
 
Вторая форма предполагает Бога, который посредством харизматиков оставляет за собой право прямого вмешательства в жизнь Церкви с целью пробудить ее, предостеречь, поддержать и освятить ее. Я уверен, что эта пророческо-харизматическая история проходит через все время Церкви. Особенно это бывает заметно в критические переходные моменты. Вспомните, к примеру, рождение монашества,  возникшего благодаря отшельничеству Святого Антония. Именно монахи спасли Христологию от арианской и несторианской ересей. Другая масштабная фигура - Святой Василий, великий епископ и в то же время истинный пророк. Позже нетрудно разглядеть харизматический источник в движении нищенствующих орденов. Ни Доминик, ни Франциск не прорицали будущее, но они понимали, что пришел момент, когда Церковь должна стряхнуть с себя феодальную систему, придать новую значимость Евангельскому вселенскому духу, духу бедности и апостольской жизни. Поступая таким образом, они вернули Церкви ее подлинное лицо, лицо Церкви, воспламененной Святым Духом и предводимой самим Христом. Они явили новое начинание и таким образом вызвали пересмотр церковной иерархии. Другой пример - Екатерина из Сиены и Бригитта Шведская, две великие женщины. Полагаю, очень важно выделить, как в особенно сложные для Церкви времена, такие как Авиньонское пленение и последовавшая схизма, возвысились фигуры женщин, дабы напомнить, к чему призывал Христос, Христос, живущий и страдающий в Своей Церкви.

Если мы посмотрим на историю Церкви, станет ясно, что многие из пророков-мистиков были женщинами. Это очень интересный факт, способный помочь в дискуссии и женщинах священниках. Что вы думаете об этом?

РАТЦИНГЕР: В древней святоотеческой традиции Марию называют не священницей, но пророчицей. Титул пророчицы в святоотеческой традиции есть высший титул Марии. В Марии есть то, что дает точное определение тому, что есть в действительности пророчество - та сокровенная способность слушать,  постигать, чувствовать, которая позволяет человеку ощутить утешение Духа Святого, принять Его в себя, обрести Его плоды, претворяя эти плоды в слово. Можно сказать, в каком-то смысле, без претензий на категоричность, что ни одна другая история, кроме истории Марии, не представляет пророческий аспект в Церкви. Мария всегда рассматривалась Отцами Церкви как архетип Христианского пророка, и именно от нее исходит пророческая линия, позже возникающая в истории Церкви. Сестры великих святых также принадлежат к этой линии. Святой Амвросий своей духовной стезей, которую он предпринял, во многом обязан своей святой сестре. В сходных обстоятельствах находились Василий, Григорий Нисский, и Св. Бенедикт.
 
Двигаясь дальше, в позднем Средневековье мы встречаем несколько великих женских фигур, среди которых следует выделить Франческу Роману (Francesca Romana). В XVI веке Тереза из Авилы (Teresa of Avila)  сыграла решающую роль в жизни Иоанна Креста и, в более широком смысле, во всем процессе возрастания веры и благочестия. Женская пророческая линия обладает огромной значимостью в истории Церкви: Екатерина из Сиены и Бригитта Шведская могут служить тому иллюстрацией. Они обе обращались к Церкви, в которой существовала апостольская коллегия и где совершались таинства. Главной причиной их обращения была актуальная на тот момент угроза упадка, вызванного внутренними раздорами. Они пробудили Церковь, возродив ценности Евангельского единства, смирения и отваги, придав новые силы процессу евангелизации.

Вы сказали, что абсолютная безусловность - не означающая, впрочем, окончательности  - Откровения, данного в Христе, не распространяется на предмет нашей беседы, т.е. на пророчества. Это утверждение крайне интересно в контексте темы Христианского пророчества. Возникает законный вопрос - в истории Церкви до какой степени принципиальной новизны пророки могли доходить в своих словах, касающихся непосредственно богословия. Мне кажется, большинство последних великих догматов можно напрямую связать с откровениями великих святых-пророков, таких как Катерина Лабуре, если говорить о догмате Непорочного Зачатия. Эта тема очень скромно затронута в богословских трудах...

РАТЦИНГЕР: Да, эта тема еще ждет глубокого исследования. Кажется, фон Балтазар обращает внимание на то, что каждому великому богослову предшествовал пророк. Августин немыслим без встречи с монашеством, особенно с Антонием. То же можно сказать про Афанасия. Фома Аквинский непостижим в отрыве от Доминика, без его харизмы евангелизации. Вчитываясь в его труды, замечаешь, насколько для него была важна эта тема. Она играет важную роль в его диспуте с секулярным клиром и с Парижским Университетом, где он повествовал о своем жизненном пути. Он сказал, что подлинное правило его Ордена было обнаружено в Святом Писании, что оно утверждается четвертой главой Деяний Святых Апостолов ("У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа") (13) и десятой главой Евангелия от Матфея (возвещать Евангелие, не ища ничего для себя лично) (14). Для Фомы это было правилом правил. Всякая форма монашества может быть воплощением этой изначальной модели, естественным образом происходящей из природы апостольства, но в фигуре Доминика открылся новый путь для ее реализации.
 
На основе этой изначальной модели Фома развивает свое богословие как евангелизацию, т.е. богословие, движущееся вокруг и ради Евангелия, для начала укореняемого в единстве "сердец и душ" общины верующих. То же можно сказать о Бонавентуре и Франциске Ассизском; это относится и к Урсу фон Балтазару, который немыслим без Адриенн фон Шпейр. По моему убеждению, можно считать доказанным, что для всех великих богословов любые новые богословские разработки возможны только при условии, что в начале их пути, в его основе лежит элемент пророчества. До тех пор, пока человек полагается только на свою рассудочную деятельность, ничего нового он не добьется.  Гораздо более ясная система может быть выстроена, гораздо более тонкие вопросы могут быть затронуты истинным и должным образом, дав начало значительной богословской концепции, если в основе лежит не рациональная сторона богословского исследования, а харизматический и пророческий толчок. И в этом смысле я верю, что пророчество и богословие идут рука об руку. Богословие, как наука, строго говоря, пророческой функцией не наделено, однако стать подлинно живым богословием оно может  только под воздействием импульса, источником которого является толчок и озарение, приходящие посредством пророчества.

В Символе веры Святой Дух определяется словами "говоривший через пророков". Означает ли слово "пророки" только тех, кто упомянут в Ветхом Заветет, или это также относится к фигурам Нового Завета?

РАТЦИНГЕР: Чтобы ответить на этот вопрос, следует пристально изучить историю Никео-Константинопольского Символа Веры. Несомненно, в нем содержится отсылка только к пророкам Ветхого Завета (обратите внимание на прошедшее время слова "говорившего"), тем самым, по сути, явно вскрывается пневматологический аспект Откровения. Святой Дух предшествует Христу и приготовляет путь для Него, дабы затем всем людям была открыта истина. Существуют различные Символы Веры, в которых этот аспект явно просматривается. В традиции восточной Церкви пророки рассматриваются как средство приуготовления, используемое Святым Духом для своего постепенного раскрытия, Святым Духом, говорившим через пророков еще до прихода Христа, со времен первого человека. Я убежден, что в первую очередь акцент падает на тот факт, что именно благодаря Святому Духу Христос обретает возможность быть зачатым ex Spiritu Sancto  (от Духа Святого). То, что произошло с Марией посредством деяния Святого Духа (ex Spiritu Sancto), есть событие, давно и тщательно приуготовлявшееся. Мария восприняла в себя всю полноту пророчества, как постепенного раскрытия Духа. Происхождение всех пророчеств ex Spiritu Sancto в тот момент сконцентрировалось в ней посредством Зачатия Христа. На мой взгляд, это не исключает скрытую возможность того, что Христос каждый раз зачинается заново ex Spiritu Sancto. Сам Святой Лука выстроил историю детства Иисуса на параллели со второй главой Деяний Святых Апостолов, которая повествует о рождении Церкви. В кругу двенадцати апостолов, собравшихся вокруг Марии, происходит conceptio ex Spiritu Sancto (зачатие от Духа Святого), и оно свершается вновь в рождении Церкви. Поэтому можно сказать, что, если текст Символа Веры относится только к Ветхозаветным пророкам, это не означает, что постепенное раскрытие Святого Духа можно считать завершенным и состоявшимся.

Последним пророком часто называют Иоанна Крестителя? Каково ваше мнение на этот счет?

РАТЦИНГЕР: Полагаю, тому есть несколько важных причин. Одна из них - слова, произнесенные Иисусом: "ибо все пророки и закон прорекли до Иоанна" (15); после чего придет Царство Божье. Здесь сам Иисус провозглашает Иоанна некой завершающей фигурой и говорит о том, что за ним следует некто, кажущийся менее значимым, но в действительности больший в Царстве Божьем, кем, собственно говоря, является сам Иисус (16). Эти слова оставляют Крестителя в рамках Ветхого Завета, но как таковой он представляет ключ к двери Нового Завета. В этом смысле Креститель - последний Ветхозаветный пророк. Надлежащее понимание миссии Иоанна, последнего перед Христом, состоит в том, что он - тот, кто несет пламя всего пророческого движения и вручает его Христу. Вручает в завершение всего, что было сделано пророками, чтобы  во Христе пришла в мир надежда. Таким образом, он завершает труды пророков в Ветхозаветном смысле. Важно определить, что сам по себе он является не прорицателем, а только лишь тем, кто пророчески зовет людей к обращению, преображению, тем, кто  таким образом обновляет и оживляет Мессианские обещания Ветхого Завета. О Мессии он говорит: "стоит среди вас Некто, Которого вы не знаете" (17). Даже если это заявление не содержит предсказания, Иоанн остается верен пророческой традиции не предсказывать будущее, а возвещать, что пришло время обращения, преображения. Призыв Иоанна приглашает Израиль посмотреть на самого себя и обратиться, дабы узнать в час спасения, Того, Кого Израиль ожидал во все времена, и кто ныне находится здесь. Иоанн таким образом олицетворяет последних пророков прошлого и, кроме того, особое постепенное проявление надежды в Ветхом Завете, что придет вместе с другим типом пророчества. В силу этого Креститель может быть назван последним пророком Ветхого Завета. Однако это не означает, что на нем пророчества прекратились. Ибо это противоречило бы учительству Святого Павла, говорящего в Первом Письме к Фессалоникийцам: "Духа не угашайте. Пророчества не уничижайте" (18).

В определенном смысле существует разница между пророчеством Нового и Ветхого завета в силу того факта, что в историю входит Христос. Но если посмотреть на саму суть пророчества, которое внушает Церкви Слово, услышанное от Бога, то кажется, что разницы никакой и нет...

РАТЦИНГЕР: Да, различие существует при, фактически, общей базовой структуре. Разница состоит в отношении к Христу, как к Тому, Кто грядет, к Тому, Кто уже пришел или же к Тому, Кто должен вернуться. В этом причина того, что время Церкви в структурной плоскости подобно Ветхому Завету, или как минимум очень на него похоже, и по этой же причине оно достойно быть и далее еще более тщательно изучаемым.

В богословии нередко отмечают тенденцию к радикализации различий между Ветхим и Новым Заветами. Такой способ преподнесения различий часто выглядит искусственным, основанным на абстрактных принципах и противоречащим фактической стороне вопроса...

РАТЦИНГЕР: Радикализация различий без желания видеть глубинное единство истории Бога и человечества - это ошибка, которой избегали Отцы Церкви. Они выдвигали трехчастную схему - "umbra, imago, veritas" (Прим. пер.: имеется в виду древний тезис "umbra in Lege, imago in Evangelio, veritas in Coelestibus", т.е. "тень, прообраз в Законе,  образ в Евангелии, истина на Небесах"), в которой Новый Завет есть imago. Таким образом, Ветхий и Новый Заветы не противоположны друг другу как тень и реальность, но в троичной системе "тень-образ-реальность" ожидание окончательного исполнения поддерживается в живом активном состоянии, и время Нового Завета, время Церкви выглядит как неявный этап, хотя и более выраженный по сравнению с предыдущим, но все еще представляющий собой путь обетования. Это тот пункт, который до настоящего времени не был проработан в достаточной мере. Отцы Церкви усиленно подчеркивали посредническую природу Нового Завета, в котором еще не все обетования исполнены. Христос пришел во плоти, но Церковь еще ожидает Его окончательного Пришествия в славе.

Возможно, это еще одна причина того, почему духовность многих пророческих фигур несет на себе знак эсхатологичности...

РАТЦИНГЕР: Думаю (отбрасывая сразу всяческие безумные увлечения апокалипсическими мотивами), что это сущностно связано с природой, естеством пророчества. Пророки - это те, кто обнаруживает в Христианстве аспект надежды, упования. Они - каналы доступа к тому, что еще только должно произойти, и, таким образом, они позволяют нам двигаться вне времени, чтобы постичь нечто существенно важное. Этот эсхатологический характер, этот толчок к движению вне времени является весомой частью пророческой духовности.

Если мы связываем эсхатологию с надеждой, картина полностью меняется. Теперь это уже не внушающее страх послание, но нечто, открывающее перед нами перспективу, где исполняется вся обетованная Христом полнота творения ...

РАТЦИНГЕР: То, что Христианская вера не внушает страх, а преодолевает его - это основополагающий факт. Этот принцип должен составлять базис нашего свидетельства и нашей духовности. Однако давайте вернемся к моменту, который мы затронули раньше. Чрезвычайно важно определить, в каком смысле Христианство является исполнением обетования, а в каком смысле - не является таковым. Я убежден, что существует тесная связь между нынешним кризисом  веры и недостаточным прояснением этого вопроса. Здесь таятся три внутренних опасности. Первая состоит в том, что обетования Ветхого Завета и ожидание спасения человеков проявляются только имманентно, только в новых и лучших структурах или в превосходящей  плодотворности. Понимаемое таким образом, Христианство неизбежно проигрывает. Из этих предпосылок возникали попытки подменить Христианство идеологией веры в прогресс, а позже идеологией мечтаний, которая представляет собой всего лишь вариацию на тему марксизма. Вторая опасность состоит в стремлении видеть в Христианстве нечто, ассоциирующееся исключительно с пакибытием, чем-то чисто духовным и индивидуальным, и таким образом отвергающее совокупность человеческой реальности. Третья опасность, особенно значимая во времена кризиса и в поворотные периоды истории, - стремление находить убежище от реальности в увлечении апокалипсическими мотивами. В контексте противостояния всему этому все более и более актуальной становится проблема доступного и жизнеспособного изложения аутентичной структуры обетования-исполнения, содержащейся в Христианской вере.

Нередко отмечается значительная натянутость отношений между чисто умозрительным, апофатическим мистицизмом и мистицизмом пророческим, мистицизмом слов. Карл Ранер (19) отмечал эту напряженность между двумя видами мистики. Некоторые утверждают, что умозрительная и апофатическая мистика более возвышенная, более чистая и духовная. Некоторые высказывания Иоанна Креста толкуются в этом ключе. Другие полагают, что апофатическая мистика, при окончательном рассмотрении, оказывается чуждой Христианству, ибо Христианство, по сути своей, есть религия Слова (20).

РАТЦИНГЕР: Да, я бы даже сказал, что подлинно Христианский мистицизм обладает также и миссионерским измерением. Он стремится не просто возвысить личность, но берет на себя задачу привести ее к контакту в Духе со Словом, с Христом, с Логосом. Этот пункт наиболее выражен у Фомы Аквинского. До Фомы говорилось: монах прежде всего и во всем есть мистик, а священник прежде всего и во всем - богослов. Фома не принимает этот тезис, потому что мистическое предназначение реализуется в активной миссии священников. И активная миссия не является низшей ступенью, как, в противоположность тому, думал Аристотель. Он полагал, что высшая ступень есть интеллектуальное умственное созерцание, за которым не следует уже никакой другой формы деятельности. Это не христианская концепция, говорит Фома, потому что совершеннейшая форма жизни - смешанная, т.е. сочетающая созерцательный мистицизм и активную миссию в Евангельском служении. Тереза из Авилы очень ясно изложила эту концепцию. Она связывает мистицизм с христологией, присваивая ему, таким образом, миссионерский характер. При этом я не стремлюсь исключить возможность того, что Господь может вдохновлять христианских мистиков, не наделенных никакой активной миссией в рамках Церкви; но я хотел бы выделить, что христология, как основа и мера всего христианского мистицизма (Христос и Святой дух неразделимы), свидетельствует о другой структуре. Бытие Иисуса Христа "лицом к лицу" с Отцом подразумевает его "бытие ради других", содержащее в себе "бытие ради каждого". Если мистицизм по сути представляет собой вхождение в общинное бытие с Христом, то это "бытие для" подразумевается само собой.

Многие христианские пророки, такие как Екатерина из Сиены, Бригитта Шведская или Фаустина Ковальска приписывают свои пророчества откровению от Христа. Богословие часто определяет эти откровения как откровения частные. Но такой термин представляется уничижительным, ведь пророчество всегда адресовано всей Церкви и никогда не бывает исключительно частным...

РАТЦИНГЕР: В богословии понятие "частный" не означает "относящийся только к одному отдельно взятому человеку и никому более". Скорее, это выражение степени значимости, как в случае с "частной Мессой". Это означает, что "откровения" христианских мистиков никогда не смогут претендовать на уровень библейского Откровения; они могут только вести к нему, и им они должны измеряться. Однако это не означает, что эти виды откровения неважны для Церкви в своей полноте. Лурд и Фатима - подтверждение их значимости. В конечном счете, все они апеллируют к библейскому Откровению, и потому чрезвычайно важны.

История Церкви показывает, что пророческое призвание никогда не обходится без того или иного ущерба для пророка. Как бы вы объяснили эту дилемму?

РАТЦИНГЕР: Так было всегда. Пророческий импульс не может прийти без соответственного страдания. Призвание пророка, в определенном смысле, - подражание страданию: он должен быть готов страдать, и участие в страданиях Христа, разделение с Ним Его креста, есть подлинное мерило пророческого призвания. Он не стремится полагаться на себя. Его послание подтверждается крестом и плодоносит только в кресте.

Тяжко видеть, что многие из пророков, появлявшихся в Церкви, были отвержены при жизни. Критика и отторжение кажутся почти неизбежными. Это участь большинства христианских пророков и пророчиц...

РАТЦИНГЕР: Да, это правда. Игнатий Лойола был заключен в тюрьму. То же случилось с Иоанном Креста. Бригитта Шведская едва не была осуждена на Базельском Соборе. Однако традиционно Конгрегация Доктрины Веры крайне осторожна в делах, предполагающих элемент мистики. Подобное отношение более чем оправдано, т.к. существует огромное количество шарлатанов, многие случаи носят патологический характер. Крайне критическое отношение, таким образом, необходимо, дабы исключить любой риск попасться на удочку желающих сотворить вокруг себя сенсацию или жертв суеверий и предрассудков. Мистическое появляется в страданиях, в послушании и в готовности к лишениям. Время движется вперед, и этот голос оскудевает. И Церковь, постольку, поскольку это в ее интересах, должна быть крайне осмотрительна и не "убивать пророков" (21), если она не желает навлечь на себя упреки.

Последний вопрос может показаться немного неудобным. Он связан с фигурами современных пророков - греческой Православной Вассулы Райден. Ее почитают многие верующие и богословы, священники и епископы Католической Церкви как вестницу Христову. Ее послания, которые с 1991 года были переведены на 34 языка, известны по всему миру. Конгрегация Доктрины Веры, однако, отзывалась о них негативно. Изданное в 1995 году Предупреждение о темных местах, также как и о положительных аспектах ее писаний некоторыми комментаторами было воспринято как осуждение. Так ли обстоит дело в действительности?

РАТЦИНГЕР: Вы коснулись очень непростого документа. Нет, Предупреждение является лишь предостережением, но никак не осуждением. С точки зрения строгости процедуры, ни один человек не может быть осужден без суда и без того, чтобы ему была дана возможность предварительно изложить свои взгляды. Мы только сказали, что существует ряд недостаточно проясненных вещей. Существуют некие спорные апокалипсические моменты и экклезиологические аспекты, которые неясны. Ее писания содержат много хорошего и доброго, но пшеница и плевелы в них смешаны. Вот почему мы предлагаем верующим Католикам взглянуть на все это незамутненным ясным взглядом и прибегнуть к мерилу неизменной веры, преподаваемой Церковью.

Будет ли продолжена процедура прояснения этого вопроса?

РАТЦИНГЕР: Да, и пока идет разбирательство, верующие должны быть осмотрительны и сохранять непредвзятость суждений. Нет никаких сомнений в том, что в писаниях, которые еще не выглядят завершенными, присутствует момент эволюции. Мы должны помнить, что способность безошибочно утверждать о чем-то, что оно есть слово и образ некоего внутреннего контакта с Богом, даже в случаях подлинных мистических проявлений, всегда зависит от возможностей человеческой души и пределов этих возможностей. Неограниченное доверие следует проявлять только к подлинному Слову Откровения, с которым мы встречаемся в вере, преподаваемой Церковью.

Примечание:

1 Нильс Кристиан Хвидт (Niels Christian Hvidt) изучает вопрос Христианского пророчества с 1994 года. "Пророчество и Откровение" (Prophecy and Revelation) - так озаглавлена его богословская работа, которая еще не опубликована, но была представлена на Богословском факультете Копенгагенского Университета в январе 1997 года и была удостоена университетской Золотой медали. Обобщенные тезисы были опубликованы в скандинавском издании журнала Studia theologica, №52 (1998), стр. 147-161. Материал был озаглавлен "Пророчество и Откровение. Богословское изыскание о проблеме Христианского пророчества". Нильс Кристиан Хвидт выражает свою признательность Доктору Ивонне Марии Вернер из Института Истории при Лундском Университете за помощь в подготовке к этому интервью.

2 "Однако православное богословие никогда не интересовалось ни одним из них [пророков]: то есть если они остаются подлинными пророками в послеапостольской Церкви, как может быть распознан и различён их дух, какую функцию они исполняют в Церкви, как они соотносятся с церковной иерархией и какое значение их миссия имеет для истории Церкви в ее внутренней и внешней жизни". (K. Rahner, Visionen und Prophezeiungen, Freiburg 1958, стр. 21-22)

3 Й. Ратцингер, Die Geschichtstheologie des hl. Bonaventura, Munchen 1959.

4 см Й. Ратцингер, La mia vita, Ricordi (1927-1977), Cinisello Balsamo 1997, стр.70 и далее.

5 см. там же стр. 68 и далее. Ср. Й. Ратцингер, "Auf Christus schauen. Vorüberlegungen zum Sinn des Jubiläumsjahres 2000", в Deutsche Tagespost, No. 31, March 11 1997, стр. 5.

6 Там же.

7 Й. Ратцингер, Wesen und Auftrag der Theologie, Freiburg 1993, стр. 106.

8 Ср. Второзаконие 34,10.

9 Послание к Эфесянам 1, 23; ср. Послание к Эфесянам 4, 10.

10 см. Евангелие от Иоанна 16, 13.

11 см. Евангелие от Иоанна 16, 5 и далее.

12 Послание к Эфесянам 2, 20; ср. Послание к Эфесянам 4, 11.

13 Деяния 4, 32.

14 ср. Евангелие от Матфея 10, 8-10.
15 Евангелие от Матфея 11, 13.

16 ср. Евангелие от Матфея 11, 11-15.

17 Евангелие от Иоанна 1, 26.

18 I Послание к Фессалоникийцам 5, 19-20.

19 " ... действительно, с некоторым преувеличением можно было бы сказать, что история мистического богословия есть история переоценки пророчествования благодаря  переоценке чистого 'вдохновленного свыше созерцания' " (K. Rahner, цитировавшаяся работа, стр. 21).

20 "Следует сказать, что в определенном смысле двойственное единство Бога и "знамений" визионера, единство, которое в знамениях обретает историческую природу, более соотносится с фундаментальной сущностью Христианства, понимаемой как чистый "мистический союз", лишенный каких-либо образов и перед которым всегда встает старая проблема, если это почитание чистого трансцендентного в Духе сообразно Христианству" (там же, стр. 15).

21 ср. Евангелие от Луки 13, 34 и Евангелие от Матфея 23, 37-39.

Поделиться:


Написать нам cообщение

×