Увеличить шрифт: А А А

Завещание Бенедикта XVI о Втором Ватиканском Соборе

Блестящая импровизация Бенедикта XVI на прощальной встрече с клиром своей епархии
Встреча Папы с приходскими настоятелями и духовенством Рима
Фото Видео Аудио
Как Папа изгнал фальшивый дух Собора. Речь на встрече со священниками Рима

Утром 14 февраля в 11.30 Святейший Отец Бенедикт XVI встретился в зале Павла VI с настоятелями и священниками епархии Рима. Перед началом аудиенции кардинал-викарий Агостино Валлини сказал несколько слов, а затем Папа произнес импровизированную речь. 

Ваше высокопреосвященство,
дорогие братья во епископстве и священстве!

Я считаю особым даром Провидения, что я, прежде, чем оставить петрово служение, могу снова встретиться с моим клиром, с духовенством Рима. Это всегда большая радость - видеть, как живет Церковь, и что в Риме она живая, здесь есть пастыри, которые в духе Верховного пастыря направляют стадо Господне. Это духовенство на самом деле католическое, вселенское и в этом смысле оно отвечает сущности Римской Церкви: нести в себе универсальность, кафоличность всех народов, всех рас и культур. В то же время я весьма благодарен кардиналу-викарию, который много делает, чтобы найти и пробудить новые призвания здесь, в самом Риме. Поскольку если, с одной стороны, Рим должен сочетать в себе качества града вселенского, он также должен быть городом с собственной сильной и крепкой верой, из которой рождаются призвания. И я убежден, что с Божьей помощью, мы сумеем отыскать призвания, которые Он сам посылает нам, направлять их и помогать им созреть, способствуя трудам в винограднике Господа. 

Сегодня вы прочли «Верую» перед гробницей святого Петра: в Год веры мне кажется особенно уместным, даже необходимым, чтобы римское духовенство объединилось вокруг гробницы Апостола, которому Господь сказал: «Тебе я вверяю мою Церковь. На тебе я создам Церковь Мою» (ср. Мф 16,18-19). Перед лицом Господа вы вместе с Петром исповедали: «Ты - Христос, Сын Бога Живаго» (ср. Мф 16,15-16). Так происходит рост Церкви: вместе с Петром, исповедуя Христа, следуя Ему. И давайте делать это постоянно. Я очень благодарен за вашу молитву, которую я чувствовал, — как я сказал в среду, — почти осязаемо. И хотя я ухожу, в молитве я остаюсь рядом со всеми вами, и я уверен, что и вы тоже будете рядом со мной, даже если я буду скрыт от мира.

Возраст помешал мне приготовить на сегодня настоящую, большую речь, как от меня, наверное, ожидали, я, скорее, собираюсь немного поболтать с вами о Втором Ватиканском Соборе, каким я его увидел. Начну со смешного случая. В 59-м году я стал профессором университета в Бонне, и там, среди студентов, были семинаристы из Кёльна и других соседних епархий. Так у меня возник контакт с архиепископом Кёльна, кардиналом Фрингсом. А в 1961 году, если я правильно помню, кардинал Сири из Генуи занимался организацией выступлений разных европейских кардиналов по поводу предстоящего Собора, и он пригласил кельнского архиепископа провести одну такую конференцию под названием «Вселенский Собор и мир современной мысли».

Кардинал предложил мне, самому молодому из профессоров, подготовить для него проект речи; набросок ему понравился, и он прочел в Генуе написанный мною текст. Вскоре после этого Папа Иоанн вызывает его к себе, и кардинал не на шутку перепугался, вдруг он сказал что-то не то, допустил ошибку и теперь его вызывают, чтобы сделать выговор, и возможно даже, что он лишится [кардинальского] пурпура. (смех в зале) Да. Когда секретарь облачал его для аудиенции, кардинал сказал: «Можеть быть, сегодня я надеваю это в последний раз!». (смех) Когда он вошел, Папа Иоанн пошел ему навстречу, обнял и сказал: «Спасибо, Ваше Высокопреосвященство, вы сказали именно то, что я сам хотел сказать, но не находил слов». (смех, аплодисменты) Так кардинал узнал, что он на правильном пути, и пригласил меня поехать с ним на Собор, сначала в качестве его личного советника, а затем, в ходе первой сессии, кажется, в ноябре 1962 года, я также был назначен официальным экспертом Собора. 

И вот мы отправились на Собор не просто с радостью, а с энтузиазмом. Было ожидание чего-то невероятного. Мы надеялись, что все будет по новому, что на самом деле грядет новая Пятидесятница, новая эпоха Церкви; поскольку Церковь тогда была еще достаточно сильна, много людей посещало воскресную мессу, количество призваний к священству и монашеской жизни уже немного снизилось, но их еще хватало. И все же было такое чувство, что Церковь не движется вперед, что она переживает упадок, и становится скорее частью прошлого, чем вестницей будущего. И мы тогда надеялись, что эта связь [с миром] восстановится, изменится, что Церковь сможет снова стать силой завтрашнего дня, силой современности. Мы знали, что отношения Церкви и нового времени с самого начала были несколько напряженными, начиная с ошибки, сделанной Церковью в деле Галилея; мы собирались исправить это ошибочное начало и заново наладить союз Церкви с лучшими силами мира, чтобы проложить человечеству дорогу в будущее, к подлинному прогрессу. 

Дело совести

Так что мы были исполнены надежд, энтузиазма, и горели желанием внести свой вклад в это дело. Я помню, что в качестве отрицательного примера тогда рассматривался Римский Синод. Говорили — не знаю, правда ли это, — что на Синоде, в базилике святого Иоанна, читали заранее заготовленные тексты, а члены Синода их просто утверждали, встречая аплодисментами, и что к этому сводился весь Синод. Но епископы сказали: нет, так не пойдет. Мы – епископы, и это мы - субъекты Синода, мы не хотим только одобрять то, что уже сделано, но сами хотим быть источником, носителями Собора. Поэтому тот же кардинал Фрингс, известный своей абсолютной, почти скрупулезной верностью Святейшему Отцу, сказал по этому поводу: здесь у нас другая роль. Папа собрал нас, чтобы мы были Отцами, чтобы мы были Вселенским Собором, тем субъектом, который обновляет Церковь. Поэтому мы хотим принять на себя эту роль. 

Впервые это отношение проявилось в первый же день Собора. В программе первого дня значились выборы членов Комиссий, и были заранее составлены, как считалось - беспристрастно, списки кандидатов, за которых надо было голосовать. Но Отцы сразу же сказали: нет, мы не хотим просто голосовать по заранее подготовленным спискам. Это нам решать. Так что пришлось перенести выборы, поскольку Отцы хотели сначала познакомиться друг с другом и сами подготовить списки. Так и было сделано. Кардиналы Льенар из Лилля и Фрингс из Кёльна публично заявили: так не пойдет. Мы хотим составить собственные списки и выбирать собственных кандидатов. И это не было революционным актом, но делом совести, ответственности со стороны соборных Отцов. 

Так начался процесс нашего активного знакомства между собой, что было не случайно. В Коллегии Дель Анима, где я жил, появилось много гостей: наш кардинал был очень известен, и нас посещало множество кардиналов со всего мира. Я хорошо запомнил высокую худую фигуру монсеньора Эчегарая, секретаря Французской епископской конференции, помню встречи с разными кардиналами и так далее. Разнообразные встречи на личном уровне вообще стали характерной чертой всего Вселенского Собора. Так я познакомился с великими людьми, такими как отцы де Любак, Даниэлу, Конгар, и другими. Мы также познакомились с разными епископами, мне особенно запомнился епископ Эльчингер из Страсбурга. И так далее. Это был опыт универсальности и одновременно конкретной реальности Церкви, которая не просто получает указания сверху, но растет совместно и движется вперед, разумеется, всегда под руководством Преемника Петра.

Как я уже сказал, все прибыли на Собор с большими ожиданиями, никогда еще не было Вселенского Собора таких масштабов, но не все знали, что делать. Наиболее подготовленными, скажем так, с наиболее ясными намерениями были епископы Франции, Германии, Бельгии и Нидерландов, так называемый «Рейнский альянс». И во время первой сессии именно они указывали путь, а затем их активность быстро передалась другим, и остальные стали все более активно участвовать в творческом процессе Собора. У французов и немцев оказалось много общих интересов, хотя акценты были расставлены достаточно по-разному. Первым, изначальным и самым простым намерением, на первый взгляд простым, был вопрос литургической реформы, уже начавшейся при Папе Пие XII, который реформировал литургию Страстной Недели. Вторая тема — экклезиология, третья — Слово Божие, Откровение, и, наконец, — экуменизм. Французы гораздо больше немцев были заинтересованы в изучении вопроса об отношениях Церкви с миром. 

Хорошая идея — начать с литургии

Сначала о первой. После Первой мировой войны, особенно в Центральной и Западной Европе, расцвело литургическое движение, заново открывшее богатство и глубину богослужения, прежде почти целиком скрытые в Римском Миссале священника; тогда как люди молились по своим молитвенникам, составленным так, чтобы затронуть их чувства. В них пытались передать возвышенное содержание, высокий язык классической литургии словами более пылкими, более близкими сердцу народа. В результате чего существовало как бы две параллельных литургии: священник с министрантами служил мессу в соответствии с Миссалом, а миряне в это время молились по своим молитвенникам, понимая, в основном, что происходит на алтаре. И вот, когда заново открылись красота, глубина, историческое, а также человеческое и духовное богатство Миссала, стало ясно, что не только представитель народа, маленький служка, должен говорить: «И со духом твоим» (Et cum spiritu tuo) и так далее, но должен быть подлинный диалог между священником и народом. Чтобы литургия алтаря и народное богослужение стали единой литургией при активном участии людей, и ее богатство доходило бы до народа. Таким образом, литургия была открыта заново и обновлена.

Сейчас, оглядываясь назад, я понимаю, что это была хорошая идея — начать с литургии, потому что таким образом ярко проявилось первенство Бога, первенство поклонения. «Operi Dei nihil praeponatur»: эти слова из Правила святого Бенедикта (ср. 43, 3) оказались, тем самым, высшим правилом Собора. Некоторые критиковали Вселенский Собор за то, что он говорил о многих вещах, но не о Боге. Собор говорил о Боге! И это был первый и самый существенный разговор о Боге, о том, чтобы открыть поклонение Богу всем людям, всему народу Божию, в общей литургии Тела и Крови Христовых. В этом смысле, прежде и превыше всех практических соображений, которые указывали на то, что не следует сразу начинать со спорных вопросов, это было, по сути, делом Провидения, что Собор начал с литургии, с Бога, с поклонения. Сейчас я не буду вдаваться в подробности дискуссии, но помимо практических плодов, всегда есть смысл возвращаться к самому Собору, к его глубине и основным идеям.

Я бы сказал, что этих идей было несколько: прежде всего, это Пасхальная Тайна как центр всего христианства — и, следовательно, христианской жизни, христианского года, христианского времени, которые находят свое выражение в Пасхальном времени, и в воскресном дне, всегда остающемся днем Воскресения. Снова и снова мы начинаем наше время с Воскресения, с нашей встречи с Воскресшим, и от этой встречи с Воскресшим идём в мир. В этом смысле, жаль, что в наши дни воскресенье превратилось в «уик энд», конец недели, тогда как на самом деле это первый день, это начало. Мы всегда должны иметь в виду: это начало, начало Творения, и начало нового Творения в Церкви - встреча с Творцом и воскресшим Христом. Такое двойное значение воскресенья весьма важно: это первый день, то есть праздник Творения, ведь мы стоим на фундаменте Творения, мы верим в Бога-Творца; и одновременно это встреча с воскресшим Христом, который обновляет Творение, и его подлинная цель  — сотворить мир, который станет ответом на любовь Бога.

Затем, были принципы, во-первых, понятности, чтобы литургия не была заперта в языке которого не знают, на котором не говорят и, во-вторых, активного участия. К сожалению, эти принципы тоже были неправильно поняты. Понятность не тождественна банальности, потому что великие тексты литургии — даже когда они, слава Богу, произносятся на родном языке, — не так просто понять. Они требуют постоянного воспитания христианина, чтобы он мог расти и глубже проникнуть в тайну, и тогда достигнет понимания. То же и со Словом Божиим: если говорить о ежедневной последовательности чтений из Ветхого Завета, или Посланий Павла, или Евангелий — кто может сказать, что ему все сразу понятно только потому, что они звучат на его родном языке? Только непрерывное воспитание сердца и ума создают условия для настоящего понимания и участия, имеющего большее значение, чем внешняя активность, это вхождение моей личности, моей сущности в общение Церкви и, таким образом, в общение с Христом.   

Концепция «мы - Церковь». Мистическое Тело  

Вторая тема: Церковь. Как известно, I Ватиканский собор был прерван из-за Франко-прусской войны; так он и остался несколько односторонним, незавершенным. Потому что учение о примате Папы, которое было, благодарение Богу, провозглашено в тот исторический для Церкви момент и оказалось очень насущным в последующий период, было только частью более широкой экклезиологии, уже находившейся в проекте. Таким образом, нам остался лишь фрагмент. А пока фрагмент остается фрагментом, мы склонны к одностороннему видению, когда вся Церковь сводится только к первенству Папы. Поэтому с самого начала было намерение закончить экклезиологию* I Ватиканского собора, по состоянию на текущий день, чтобы иметь полноценную экклезиологию. Здесь исторический момент тоже оказался очень подходящим, потому что после Первой мировой войны произошло переосмысление сущности Церкви. Как сказал Романо Гуардини: «Церковь пробудилась в душах людей», а один протестантский епископ говорил о «веке Церкви». В первую очередь, была заново найдена концепция, которую уже предусматривал I Ватиканcкий Собор, а именно концепция Мистического Тела Христа. Люди начали осознавать, что Церковь — не только организация, структура, право, институция, хотя и это тоже, но в первую очередь - организм, животворящая реальность, которая проникает в мою душу, так что я сам, со своей верующей душой, являюсь кирпичиком Церкви как таковой. В этом ключе Папа Пий XII писал свою энциклику Mystici Corporis Christi, как шаг на пути к завершению экклезиологии I Ватиканского Собора.

Я бы сказал, что богословские дискуссии 30-х, 40-х, и даже 20-х годов полностью прошли под знаком «Мистического Тела» («Mystici Corporis»). Это открытие принесло в то время много радости, и именно в этом контексте возникла формула: Церковь — это мы, Церковь — это не структура, мы сами, христиане, все вместе, образуем живое Тело Церкви. И, конечно, это верно в том смысле, что мы, подлинное «мы» верующих, вместе с «Я» Христа, является Церковью. Каждый из нас, а не какое-то отдельное «мы», не какая-то группа, называющая себя Церковью. Нет, это понимание «мы - Церковь» требует, чтобы я занял свое место в великом «мы» верующих всех времен и народов. Итак, первой идеей было завершить экклезиологию не только в богословском, но также и в структурном отношении. То есть, наряду с преемством Петра, его уникальной ролью, более четко определить роль епископов, всей епископской коллегии. И чтобы сделать это, было найдено слово «коллегиальность», слово очень неоднозначное, о котором шли ожесточенные споры, на мой взгляд, даже чересчур. 

Но это слово (может быть, можно было найти и другое, но это тоже годилось) означало, что епископы, в своей совокупности, являются продолжением Двенадцати, собрания апостолов. Мы сказали: только один епископ, епископ Рима, является преемником конкретного апостола, а именно Петра. Все остальные становятся преемниками апостолов, вступая в собрание, которое является продолжением собрания апостолов. Так возникает собрание епископов, коллегия, которая является продолжением собрания Двенадцати, и, следовательно, у нее есть свой смысл, свои функции, свои права и обязанности. Многим это показалось борьбой за власть, и  некоторые, наверное, действительно думали о своей власти, но, по сути, речь шла не о власти, а о взаимодополняемости различных элементов и о полноте Тела Церкви, которого епископы, преемники апостолов, являются несущими конструкциями. И каждый из них в отдельности – опора Церкви вместе со всем большим Собранием. 

"Народ Божий" и преемство Заветов

Таковы были два основных элемента, но постепенно, в процессе поиска целостного богословского понимания экклезиологии, в конце 40-х — начале 50-х годов, возникла определенная критика концепции Мистического Тела. Само слово «мистическое» казалось слишком... мистическим, слишком эксклюзивным. Постепенно все больше внимания стали обращать на понятие «Народа Божия». Собор по достоинству оценил это понятие, поскольку Отцы сочли его выражением  преемства между Ветхим и Новым Заветом.

В тексте Нового Завета, слова «Laos tou Theou*», в соответствии с Ветхим Заветом, означают (всего с двумя исключениями, как мне кажется) древний народ Божий, евреев, которые посреди прочих народов, «гоим», являются избранным Народом. Другие народы — то есть мы, язычники, — не являются сами по себе Народом Божиим; мы становимся сынами Авраама, вступая в общение с Христом от семени Авраамова. Вступая в общение с Ним, соединяясь с Ним, мы тоже становимся Народом Божиим. Одним словом, понятие «Народа Божия» подразумевает преемство Заветов, непрерывность истории отношений Бога с миром, с людьми, но также подразумевает христологический аспект. Только через христологию мы становимся Народом Божиим, и таким образом объединяются эти два понятия. Собор решил разработать тринитарную экклезиологию: Народ Бога Отца, Тело Христово, Храм Святого Духа.

Но только после Собора обнаружился еще один элемент, который, впрочем, можно найти, хоть и неявным образом, в документах самого Собора. Речь идет о том, что связь между Народом Божиим и Телом Христовым — это причастность Христу в евхаристическом общении. Так мы становимся Телом Христовым: отношение между Народом Божиим и Телом Христовым созидает новую реальность: общение, communio*. И уже после Собора выяснилось, насколько Собор был сориентирован, на самом деле руководствовался этой концепцией общения как узловым понятием. Хотя, скажем так, формулировки этой концепции на Соборе еще не окончательно созрели, но это благодаря ему  она с большей полнотой выражала сущность Церкви как общения в различных измерениях: общения с Триединым Богом, который Сам является общением между Отцом, Сыном и Святым Духом, общения в таинствах, и конкретного общения в коллегии епископов и жизни Церкви.

Острый вопрос Откровения

Еще более остро стоял вопрос по поводу Откровения. Речь шла об отношении между Священным Писанием и Традицией, и здесь в первую очередь экзегеты надеялись получить больше свободы, они чувствовали себя как бы немного ущемленными по сравнению с протестантами, которые совершали блестящие открытия, тогда как католики казались себе «неполноценными» оттого, что должны были подчиняться Учительству [Церкви]. Следовательно, здесь завязалась вполне конкретная борьба – насколько свободны могут быть экзегеты? Как правильно читать Священное Писание? Что имеет в виду Традиция? Битва шла на разных уровнях, я сейчас не смогу это изобразить, однако важно то, что Священное Писание является Словом Божиим и Церковь, подчиняясь Писанию, послушна Слову Божию, она не ставит себя выше Писания. И тем не менее, Священное Писание является таковым только потому, что существует реальная Церковь, живой субъект Писания, без которого оно было бы просто книгой, имеющей и допускающей различные интерпретации и не дающей предельной ясности. 

Битва, как я уже сказал, была тяжелой, и решающую роль сыграло вмешательство Папы Павла VI. Оно показало всю его отеческую деликатность, ответственность за ход Вселенского Собора и одновременно уважение к нему. Как раз рождалась идея, что Священное Писание само по себе исчерпывающе, там есть все, следовательно, нет нужды в Традиции, и поэтому Учительству уже нечего добавить. Тогда Папа передал Собору, по-моему, 14 формулировок фразы, которая должна быть включена в текст об Откровении, и дал нам, дал Отцам свободу выбрать одну из этих формул, но сказал: чтобы текст был законченным, одну выбрать необходимо. Мне более-менее помнится формулировка "non omnis certitudo de veritatibus fidei potest sumi ex Sacra Scriptura", то есть уверенность Церкви в вере рождается не из обособленного текста, но нуждается в просвещенном субъекте Церкви, ведомой Святым Духом. Только так Священное Писание говорит во всей полноте своего авторитета.  

Та фраза, одна из 14 формул, которую мы выбрали в доктринальной Комиссии, я считаю, является решающей для демонстрации насколько нужна и необходима Церковь, и тогда становится понятно, что такое Традиция. Это живое тело, в котором изначально живет Слово и откуда оно получает свой свет, откуда оно рождается. Уже сам факт канонического текста  является фактом церковным: то, что эти произведения стали Священным писанием, - результат прозрения Церкви, которая обнаружила в себе этот Канон как Священное писание, она его нашла, а не создала; так что читать и понимать Писание как Слово Божие, Слово, направляющее нас в жизни и смерти, можно только и исключительно в этом общении живой Церкви. 

Да, бой был достаточно трудным, однако благодаря Папе и, скажем так, Святому Духу, просветившему этот Собор, был создан один из самых прекрасных и новаторских документов всего Вселенского Собора, который нужно еще изучать и изучать. Потому что даже сегодня экзегеты склонны рассматривать Священное Писание вне Церкви, вне веры, исключительно в так называемом историко-критическом духе. Это важный метод, но никогда он не даст и не может дать окончательных гарантий, только если мы верим, что эти слова принадлежат не людям, а Богу, и только если жив субъект, к которому обращался и обращается Бог, мы можем правильно толковать Священное писание. И здесь, как я писал в предисловии к моей книге об Иисусе (см. том. 1) требуется изрядно потрудиться, чтобы действительно прийти к чтению в духе Собора. В этом плане Собор проведен в жизнь далеко не полностью, и еще многое предстоит сделать.  

Религиозная свобода

И, наконец, экуменизм. Я не хотел бы вдаваться сейчас в эти проблемы, но было очевидно, главным образом после «страстей» христиан в период нацизма, что христиане могли бы прийти к единству, по крайней мере, могли бы стремиться к нему. Вместе с тем было ясно, что только Бог дарует единство [такого рода]. И мы до сих пор еще находимся в пути. Итак, в отношении этих вопросов, «рейнский альянс», так сказать, сделал свое дело. 

Вторая часть Собора тематически оказалась более обширной. Тема «сегодняшний мир, современная эпоха и Церковь» стала самой что ни на есть насущной. А наряду с ней вопросы ответственности по строительству этого мира и общества, ответственность за будущее мира и эсхатологическая надежда, этическая ответственность христианина, которой он будет руководствоваться; затем, религиозная свобода, прогресс, все такое, и отношения с другими религиями. Тут уж в полемику вступили все соборные партии, не только Америка, США  с их повышенным интересом к религиозной свободе. На третьей сессии они так и заявили Папе: мы не можем вернуться домой не имея на руках принятой Собором декларации о свободе вероисповедания. 

Папе хватило, тем не менее, твердости, решимости и терпения перенести обсуждение текста на четвертую сессию, чтобы дождаться, когда соборные Отцы достаточно созреют и придут к взаимному соглашению. И правда, не только американцы играли на Соборе сильную роль, но и Латинская Америка, хорошо знакомая с нищетой католического континента, понимала, как сильно вера влияет на жизнь этих людей. Африка и Азия тоже чувствовали потребность в межрелигиозном диалоге и поднимали проблемы, которые мы, немцы, должен признаться, поначалу даже не видели. 

Всего этого сейчас не опишешь. Выдающийся документ "Gaudium et spes" прекрасно проанализировал конфликт между христианской эсхатологией и мировым прогрессом, между ответственностью за будущее общества и христианской ответственностью перед лицом вечности. И таким образом обновлению подверглась христианская этика, ее основы. И довольно неожиданно, наряду с этим значительным документом, возник другой, отвечающий более синтезированно на требования времени, и это декларация "Nostra aetate". 

Фундамент диалога в уникальности Христа

С самого начала на Соборе присутствовали наши братья-евреи, которые сказали, в первую очередь нам, немцам, и не только нам, что после печальных событий нацистской эпохи, после десятилетия нацизма, Католическая Церковь должна высказаться по поводу Ветхого Завета и еврейского народа. Они сказали: хотя очевидно, что Церковь не виновата в Шоа*, те, кто совершал эти преступления, были по большей части христианами. Нам следует сделать более восприимчивой христианскую совесть, даже если мы знаем, что истинно верующие всегда сопротивлялись подобным вещам. Поэтому стало ясно, что нужно обсудить отношения с миром древнего избранного народа. При этом арабские страны, епископы из арабских стран, были от этого совершенно не в восторге, они слегка побаивались, что дело кончится прославлением государства Израиль, чего они, понятно, не хотели. Они сказали: ладно, хорошо, богословскую отсылку на еврейский народ нужно сделать, но если заговорили об этом, тогда говорите об исламе тоже, только так мы добьемся равновесия; ислам – это тоже большая проблема и Церкви следует прояснить с ним отношения. Тогда мы даже не понимали до конца всего масштаба этой проблемы. Зато сегодня ясно видно, насколько это было необходимо.

И только мы приступили к работе уже по исламу, как нам сказали: а ведь есть еще другие мировые религии, это же вся Азия! Вспомните о буддизме, об индуизме… Так что вместо задуманной изначально декларации о древнем избранном народе возник текст о межрелигиозном диалоге, на тридцать лет предвосхитивший пик своей актуальности и значимости. Не могу сейчас углубляться в детали, но если почитать текст, видно, насколько он насыщенный, и насколько люди, подготовившие его, разбирались в ситуации. Коротко, в нескольких словах он схватывает суть, а именно, что в основе диалога несходство и различие, его фундамент – вера в уникальность и единственность Христа, и для верующего недопустима мысль, что все религии являются вариациями на одну тему. Нет! Существует одна реальность Бога живого, сказавшего Слово, и есть один Бог, Бог воплощенный, а значит, только одно Слово - Слово Божие. Однако есть религиозный опыт, когда человек проливает свет на творение,  значит можно и нужно вступать в диалог, тем самым открываясь друг другу и сообщая мир Божий всем его детям, всей его семье. 

Следовательно эти два документа, о религиозной свободе и "Nostra aetate", связаные с "Gaudium et spes", представляют собой очень важную трилогию, значение которой проявилось только в ходе десятилетий и мы еще трудимся над их пониманием как целого в контексте уникальности Божественного Откровения, уникальности единственного Бога, воплощенного во Христе, и множественности религий, с которыми мы ищем мира, а также сердца, открытого сиянию Духа Святого, вразумляющего и ведущего ко Христу. 

Два разных Собора - реальный и виртуальный

Хотелось бы также добавить здесь третий пункт: был Собор Отцов [Церкви], настоящий Вселенский Собор, а еще был Собор средств массовой информации. Они его делали почти что для себя, и мир получил Собор через их призму, пропущенным через СМИ. Поэтому тем Собором, который действовал на людей молниеносно, стал Собор СМИ, а не Отцов Церкви. Тогда как Собор Отцов воплощал содержание веры и был Вселенским Собором веры, ищущей разумения (intellectus)  желающей понять знаки, данные Богом в тот момент и ответить на Его вызов в тот момент, и найти в Слове Божием слова для настоящего и будущего, тогда как весь Собор, как я сказал, углублялся в веру, и это было как fides quaerens intellectum  (вера ищет разумения, св. Ансельм Кентерберийский, прим. пер.), - Собор журналистов проходил, естественно, не в пространстве веры, а в категориях современных масс-медиа, то есть вне веры и с другой герменевтикой. И герменевтика эта была политической: для СМИ Собор являлся политической борьбой, столкновением между различными течениями в Церкви. И очевидно, что медиа встали на сторону той партии, которая казалась более соответствующей их миру, то есть на сторону тех, кто искал децентрализации Церкви, власти для епископов и затем, пользуясь словами «Народ Божий», власти для народа, для мирян. Была эта тройственная схема: власть Папы, перенесенная на епископов, а затем на всех остальных – народовластие. Разумеется, эту партию они активно одобряли, популяризировали и поддерживали.  

То же самое происходило с литургией, как акт веры она была неинтересна, зато привлекала как вещь, в которой делается что-то всем понятное, нечто для коллективного занятия, нечто мирское. И, как известно, существовало направление, подводившее сюда исторический фундамент, где говорили так: сакральность – это вообще языческая вещь, возможно, она еще допустима в Ветхом Завете. А в Новом имеет значение только то, что Христос умер снаружи, то есть не за закрытыми дверьми, а значит в мирской среде. Значит с сакральностью нужно покончить, а культ профанировать: это больше не культ, а некий акт общности для коллективного участия и проявления активности. Такие трактовки, опошляющие идею Собора, отравили применение Литургической реформы на практике, ведь они были рождены представлением о Соборе вне его ключевого понятия, вне веры. Так же было со Священным Писанием: дескать, Писание является исторической книгой, нуждающейся в исторической же интерпретации и не более, и т.д. 

Мы знаем, насколько этот Собор, созданный масс-медиа, был общедоступен. Поэтому он сделался доминирующим, более влиятельным и породил столько бед, столько проблем и, на самом деле, принес столько горя: закрытые семинарии, закрытые монастыри, опошленная литургия… а подлинный Собор встретил препятствия для претворения в жизнь. Собор виртуальный оказался сильнее Собора реального. Однако Собор обладал реальной силой, и она мало-помалу воплощается и становится очевидной в подлинной реформе, истинном обновлении Церкви. Мне кажется, что спустя 50 лет после Собора мы видим, как этот мнимый Собор распадается, и проступает истинный Собор со всей его духовной мощью. И наша задача именно в этот Год веры, начиная с Года веры, трудиться над тем, чтобы истинный Собор с его силой Святого Духа получил воплощение, а Церковь действительно обновилась. Будем надеяться, что Господь поможет нам. Я из своего уединения в моей молитве всегда буду с вами, и мы вместе пойдем вперед с Господом в уверенности: победит Господь! Спасибо! 

 

Перевод: Ричард Павлов и Информационная служба Архиепархии Божией Матери в Москве

Примечание:

* Экклезиология - учение о Церкви

* транскрипция: [лаос ту теу]

* Communio – латинский термин, означающий сложный комплекс понятий: причастие, причастность, общение, общность на разных уровнях – личном, божественном и общинном (прим. ред.). 

* Шоа - термин, который евреи предпочитают использовать вместо "Холокост"

 

Поделиться:


Написать нам cообщение

×