Бенедикт XVI в жандармской треуголке
Папа Римский Бенедикт XVI привел в восторг многих испанцев тем, что во время генеральной аудиенции на площади Святого Петра в среду надел на голову черную лакированную треуголку - непременный атрибут Гражданской гвардии Испании (Guardia Civil), как называют испанскую военизированную жандармерию.
Этот уникальный и ставший символическим головной убор понтифику преподнес прибывший в Ватикан вместе с двумя курсантами капеллан академии жандармерии в Аранхуэсе под Мадридом Игнасио Доньоро де-лос-Риос (Ignacio Donoro de los Rios). Бенедикт XVI принял подарок и неожиданно для всех ненадолго надел на себя треуголку, дав возможность многим корреспондентам сфотографировать себя в этом экзотическом уборе.
Снимки Папы Римского в форменном головном уборе испанской жандармерии появились в четверг во всех СМИ Испании, а также многих стран мира.
Представитель руководства академии жандармерии в Аранхуэсе заявил газете El Pais, что он и все сослуживцы весьма благодарны наместнику Святого Престола за его "теплый жест". В частности, он сказал, что "фото с Папой в треуголке, которую увидит весь свет, будет способствовать положительному образу нашего рода войск".
Эти слова следует понимать с учетом того, что в первой половине ХХ века лакированная черная треуголка в Испании и за ее пределами стала негативным символом. Особенно после того, как великий испанский поэт Федерико Гарсия Лорка (Federico Garcia Lorca) в знаменитом облетевшим весь мир стихотворении "Баллада об испанской жандармерии" (Romance de la Guardia Civil) показал кровавые расправы испанских жандармов того времени над бедняками и обездоленными, в частности, над цыганами.
Хотя с тех пор мнение о жандармерии в Испании изменилось к лучшему, в других странах к ней продолжают относиться настороженно. Бенедикт XVI своим жестом, который явно не случаен, признал заслуги испанских жандармов в борьбе за правопорядок, против преступников и террористов.
Примечание:
Уже не те жандармы, что при Лорке.
РОМАНС ОБ ИСПАНСКОЙ ЖАНДАРМЕРИИ
Их кони черным-черны,
и черен их шаг печатный.
На крыльях плащей чернильных
блестят восковые пятна.
Надежен свинцовый череп -
заплакать жандарм не может;
въезжают, стянув ремнями
сердца из лаковой кожи.
Нолуночны и горбаты,
несут они за плечами
песчаные смерчи страха,
клейкую мглу молчанья.
От них никуда не деться -
скачут, тая в глубинах
тусклые зодиаки
призрачных карабинов.
О звонкий цыганский город!
Ты флагами весь увешан.
Желтеют луна и тыква,
играет настой черешен.
И кто увидал однажды -
забудет тебя едва ли,
город имбирных башен,
мускуса и печали!
Ночи, колдующей ночи
синие сумерки пали.
В маленьких кузнях цыгане
солнца и стрелы ковали.
Плакал у каждой двери
израненный конь буланый.
В Хересе-де-ла-Фронтера
петух запевал стеклянный.
А ветер, горячий и голый,
крался, таясь у обочин,
в сумрак, серебряный сумрак
ночи, колдующей ночи.
Иосиф с девой Марией
к цыганам спешат в печали -
она свои кастаньеты
на полпути потеряли.
Мария в бусах миндальных,
как дочь алькальда, нарядна;
плывет воскресное платье,
блестя фольгой шоколадной.
Иосиф машет рукою,
откинув плащ златотканый,
а следом - Педро Домек
и три восточных султана.
На кровле грезящий месяц
дремотным аистом замер.
Взлетели огни и флаги
над сонными флюгерами.
В глубинах зеркал старинных
рыдают плясуньи-тени.
В Хересе-де-ла-Фронтера -
полуночь, роса и пенье.
О звонкий цыганский город!
Ты флагами весь украшен...
Гаси зеленые окна -
все ближе черные стражи!
Забыть ли тебя, мой город!
В тоске о морской прохладе
ты спишь, разметав по камню
не знавшие гребня пряди...
Они въезжают попарно -
а город поет и пляшет.
Бессмертников мертвый шорох
врывается в патронташи.
Они въезжают попарно,
спеша, как черные вести.
И связками шпор звенящих
мерещатся им созвездья.
А город, чуждый тревогам,
тасует двери предместий...
Верхами сорок жандармов
въезжают в говор и песни.
Часы застыли на башне
под зорким оком жандармским.
Столетний коньяк в бутылках
прикинулся льдом январским.
Застигнутый криком флюгер
забился, слетая с петель.
Зарубленный свистом сабель,
упал под копыта ветер.
Снуют старухи цыганки
в ущельях мрака и света,
мелькают сонные пряди,
мерцают медью монеты.
А крылья плащей зловещих
вдогонку летят тенями,
и ножницы черных вихрей
смыкаются за конями...
У Вифлеемских ворот
сгрудились люди и кони.
Над мертвой простер Иосиф
израненные ладони.
А ночь полна карабинов,
и воздух рвется струною.
Детей пречистая дева
врачует звездной слюною.
И снова скачут жандармы,
кострами ночь засевая,
и бьется в пламени сказка,
прекрасная и нагая.
У юной Росы Камборьо
клинком отрублены груди,
они на отчем пороге
стоят на бронзовом блюде.
Плясуньи, развеяв косы,
бегут, как от волчьей стаи,
и розы пороховые
взрываются, расцветая...
Когда же пластами пашни
легла черепица кровель,
заря, склонясь, осенила
холодный каменный профиль...
О мой цыганский город!
Прочь жандармерия скачет
черным туннелем молчанья,
а ты - пожаром охвачен.
Забыть ли тебя, мой город!
В глазах у меня отныне
пусть ищут твой дальний отсвет.
Игру луны и пустыни.
