Особенный профессор. Часть 2. Трудные годы Тюбингена
Бывшие коллеги и ученики рассказывают о Ратцингере – профессоре богословской цитадели Тюбингена
В середине шестидесятых лет прошлого столетия Тюбинген для каждого уважающего себя немецкого теолога казался чем-то вроде Земли Обетованной. Со своей вековой историей «папистского» теологического центра, с самого начала перешедшего в лютеранство, и с его католическим богословским факультетом, открытым в середине девятнадцатого века, швабская богословская крепость казалась идеальным местом для того, кто желал испытать на деле новые плоды Собора и исследовать «знамения времен», оставаясь связанным с великой и престижной традицией и сопоставляя себя с ней.
В 1966 году Йозефу Ратцингеру не исполнилось еще и сорока лет, но волосы у него уже седые, и его активное и решающее участие Соборе окончательно закрепило за ним славу «вундеркинда» немецкой теологии. II Ватиканский Собор близится к завершению, все еще царит атмосфера доверия и надежды. Вместе с тем ожидание добрых времен для Церкви в мире отмечено другими, странными признаками. В том же году, на одной из своих отчетных конференций по Собору, баварец Йозеф выявляет это обусловленное контрастами внутреннее настроение Церкви. «Мне кажется важным», - говорит он, - «показать две стороны медали того, что наполнило нас радостью и благодарностью к Собору […]. Мне кажется важным также указать на опасность, - на новое проявление излишнего оптимизма, - в который зачастую впадают именно те, кто обличал эти же самые шапкозакидательские настроения прошлого. До тех пор, пока Церковь является паломницей на земле, она не вправе хвастаться собой. Этот новый способ самовосхваления мог бы стать более коварным, чем тиары и паланкины, которые теперь уже вызывают скорее улыбку, чем гордость».
Человеком, сделавшим все ради того, чтобы Ратцингера, молодого профессора, всего три года преподающего в Мюнстере, пригласили занять место на католическом факультете университета Тюбингена, был Ганс Кюнг. В этом ему помог другой молодой коллега Макс Зеклер, который сегодня рассказывает: «В тот период у нас большая часть профессоров выходила на пенсию. Чтобы укрепить факультет, некоторые предлагали пригласить на факультет догматического богословия более зрелых профессоров, с устоявшимися взглядами. Мне в 1966 году было 39, Кюнгу – 38. и мы начали бороться, чтобы пригласили еще одного молодого профессора. А Ратцингер тогда считался очень перспективным». Вежливый и сдержанный профессор-баварец и взрывной, любящий спорить коллега-швейцарец, знакомы с 1957 года. Как эксперты-теологи, они сотрудничали в последней сессии Собора, и уже тогда между ними выявились очевидные расхождения по поводу того, как Собор должен оказать влияние на повседневную жизнь Церкви. Но тогда, как поясняет Ратцингер в своей автобиографии, «мы оба рассматривали это как закономерное различие богословских позиций», что «не затрагивает нашего согласия по главным вопросам, как католических богословов». С 1964 года они оба фигурируют среди членов-учредителей международного журнала Concilium, объединившего в “единый фронт” теологов, принявших участие в Соборе. Зеклер поясняет: «Кюнг знал, что он и Ратцингер на многое смотрят по-разному, но говорил: с такими талантливыми, как Ратцингер можно обсуждать и сотрудничать, это только с бездарными возникают проблемы». Профессор Вольфганг Байнерт, бывший ученик Ратцингера в Тюбингене продолжает: «Кюнг, вероятно, пригласил Ратцингера именно для того, чтобы студенты имели возможность сравнить его с другим теологом Собора, который стал бы противовесом его односторонней теологии. Другие более консервативные профессора даже не улавливали различия между ними двумя и воспринимали Ратцингера также как либерального реформатора. Они говорили: хватит с нас одного Кюнга».
Начиная работу в Тюбингене, Ратцингер, как всегда, не жалея сил, полностью погружается в нее. На новом месте он надеется завязать плодотворные связи также и с евангелистскими теологами протестантского факультета. Его энтузиазм и оригинальный ни с чем не сравнимый стиль его лекций – содержательная теология, основанная на писаниях Отцов и литургии, яркий и понятный язык с поэтичными образами, откровенные ответы на все вопросы тех смутных времен – вызывают неожиданный отклик в сердцах многих студентов богословия, и не только. Уже на его первые лекции собирается более четырехсот человек. Также и в семинарах хотят участвовать слишком много студентов, и тогда приходится даже устроить нечто вроде отбора – тест на греческом и латыни. Вспоминает прелат Хельмут Молль, много лет сотрудничавший со своим бывшим профессором в Конгрегации Вероучения: «Для участия в семинаре по мариологии нужно было сдать предварительный экзамен по марианским текстам первых веков, на греческом и латыни. Между Ратцингером и другими профессорами не было никакого сравнения. Лекции профессоров неосхоластики, которые я посещал в Бонне, казались сухими и холодными – перечень точных доктринальных определений, и больше ничего. Когда же в Тюбингене я услышал, как Ратцингер говорил об Иисусе или о Святом Духе, казалось, что его слова местами напоминают молитву».
В 1967 году Ратцингер осуществил проект, задуманный им еще десять лет назад: курс лекций, открытый не только для студентов богословия и построенный как изложение Символа Веры апостолов, который, рассмотрев все новые и вызывающие беспокойство веяния времени, вернулся бы к повторению «содержания и значения христианской веры», которая, по мнению молодого профессора, кажется «покрытой сегодня, как может никогда ранее в истории, туманным ореолом неуверенности». Рано утром приходят послушать его студенты всех факультетов, а также приходские священники, монашествующие и просто верные. Петер Кун, которого Ратцингер пригласил в Тюбинген в качестве ассистента, привык засиживаться за книгами далеко за полночь, и ему не всегда удавалось сохранять реакцию на этих лекциях ранним утром. «Когда мне случалось вздремнуть», - говорит он, - «мои соседи толкали меня в бок, потому что видели, что профессор это заметил. Я пытался исправить положение, сделав вид, что глубоко задумался». Чтобы не упустить ни одного слова профессора, Кун приносит на эти лекции свой громоздкий магнитофон, а затем передает пленку секретарше, чтобы та отпечатала с них текст. Из этих записей появится книга «Введение в христианство», первый бестселлер, подписанный Ратцингером и опубликованный издателем Хейнрихом Вилдом: десять изданий только за первый год, а затем она будет издана более чем на двадцати языках. В том же году вновь прибывший профессор принимает активное участие в инициативах, связанных со 150-летней годовщиной католического богословского факультета. Для него это благоприятный случай, чтобы достичь новых перспектив, погрузившись в изучение знаменитой Школы Тюбингена, представленной командой теологов, собравшихся вокруг Йоханна Адама Мёлера, которые в первые десятилетия XIX века придали решающий импульс возникновению исторического богословия, вдохновляясь тем историко-спасительным подходом (то есть, рассматривая историю человечества в свете спасительного деяния Христа), которому сам Ратцингер отдавал предпочтение еще со времен учебы во Фрайзинге и в Мюнхене. Было бы прекрасно – думает Ратцингер – восстановить также лекции Мёлера и его друзей, чтобы придать энергию свидетельству Церкви в современном мире, о чем говорилось на Соборе. Но атмосфера на факультете обусловлена совсем другой динамикой. «Ратцингер вероятно надеялся, что сможет присоединиться к великой традиции Тюбингена», - говорит Кун, - «Но когда мы туда приехали, той великой традиции уже не было».
Профессиональная гордость теологов
Отношения Ратцингера с его коллегами из Тюбингена будут до конца формально корректными и вежливыми. Кюнг на лекции во всеуслышание заявляет о своем уважении к баварскому теологу и неоднократно заявляет, что между ними существует общность взглядов. Также и Ратцингер публично подтверждает, что у него с его швейцарским ментором нет никаких проблем. Excusationes non petitae. Между двумя звездами факультета, руководителями двух кафедр догматического богословия, различия в человеческих качествах и в характерах были всегда очевидны. Импульсивный швейцарец разъезжает на своей белой Alfa Romeo, одевается с буржуазной элегантностью. Журналисты ищут его, когда им нужен кто-то в качестве зачинщика ожесточенной полемики, от которой страдает Церковь послесоборного времени. Вежливый баварец ходит пешком, либо пользуется общественным транспортом, каждое утро служит мессу в одном из женских студенческих общежитий, и все остальное время он занят исследованиями и готовит свои лекции, оставаясь верным своему строгому и сдержанному стилю. Кюн вспоминает: «Когда однажды нам вместе с несколькими студентами случилось поехать в командировку, и мы остановились пообедать в одной таверне, то он заказал для себя и для нас только венские колбаски. Наверно, он думал, что мы такие же воздержанные в еде, как и он. В тот раз мы не осмелились дать ему понять, что мы молоды и хотим есть. Вероятно, он понял это сам, потому что в дальнейшем в подобных ситуациях он заботился о том, чтобы каждый выбирал в меню то, что ему нравится…». Но именно в конкретной жизни факультета, среди лекций, семинаров, конференций и экзаменов, под видимостью “соборного” единодушия, растущая дистанция между Ратцингером и некоторыми его коллегами затрагивает все более важные области.
Ратцингер считает, что все эти важные достижения, которым он радовался во время Собора – новый взгляд на Библию и на труды Отцов Церкви, открытость к миру, искренняя просьба о единстве с другими христианами, освобождение Церкви от всякой мишуры, лежащей на ней тяжким бременем и затрудняющей ее миссию – не имеют ничего общего с разрушительным и бунтарским духом, которым охвачены многие его коллеги. Роль, сыгранная теологами в направлении работы Собора, превратилась для многих из них в некую профессиональную гордость, претендующую на то, чтобы даже самые элементарные факторы учения и жизни Церкви были подвергнуты суду “экспертов”. Рассказывает Моль: «На лекциях разных профессоров, казалось, не осталось малейшего согласия даже по главным положениям веры. И у нас, студентов, голова шла кругом. Приходилось все время определяться о таких вещах, которые раньше казались бесспорными: дьявол существует или нет? сколько всего Таинств – семь или только два? Могут ли не рукоположенные осуществлять Евхаристию? Существует ли примат епископа Рима, или это всего лишь деспотичный режим, который следует свергнуть?». Редемпторист Реал Трембли, прибывший в Тюбинген из Канады в 1969 году, чтобы получить докторскую степень под руководством Ратцингера, и преподающий сегодня в академии Альфонса, говорит: «Я всегда считал, что определенная агрессивность Кюнга возникает из проблем, с которыми он столкнулся в Риме в студенческие годы. Он – один из тех, кому не удалось избавиться от своей ненависти ко всему римскому, накопившейся в результате личного юношеского опыта. У Ратцингера не было таких проблем, поскольку он не учился в Риме».
Баварский теолог, воспитанный на св. Августине, Ньюмене и Гуардини, страдает от бремени нового конформизма, которым, кажется, заразились многие его коллеги: экзегет Герберт Хааг, моралист Альфонс Ауэр, канонист Йоханн Нойманн. Он, близко сдружившийся на Соборе с Конгаром и Де Любаком, не скрывает своего неприятия лозунгов нового “прогрессивного” безудержного оптимизма. Вспоминает о. Мартин Тримпе, один из ближайших учеников Ратцингера в годы Тюбингена и Регенсбурга: «Однажды, в переполненной аудитории, между несколькими профессорами состоялся диспут о примате Папы. Кюнг сказал, что настоящий тип Папы представлен Иоанном XXIII, потому что его примат имел черты пастырства, а не юрисдикции. Ратцингер молчал, и тогда студенты начали скандировать его имя: Рат-цин-гер! Рат-цин-гер! Они хотели знать, что думает он по этому поводу. Он спокойно ответил, что картину, описанную Кюнгом, следует подкорректировать, потому что необходимо учитывать все аспекты, связанные с петровым служением. В противном случае, настаивая лишь на пастырском аспекте, мы рискуем получить не пастыря Вселенской Церкви, а марионетку, которую дергают за ниточки по своему желанию».
Ратцингер не встает в общую линию, он сохраняет свой критический дух, но он и не стремится к полемике и конфронтации со своими коллегами. По своему характеру он вовсе не боец, ему не нравится скрещивать перчатки, он избегает академических споров. То есть он не собирается брать на себя роль спорщика, организующего сопротивление растущему дрейфу.
Остается фактом, что в годы Тюбингена не было каких-то конфликтов между Ратцингером и остальным академическим штатом, который даже выбирает его деканом. Отношения с Кюнгом также развиваются путем медленного и молчаливого внутреннего отчуждения, но без открытых столкновений. «Кюнг напал на Ратцингера всего один раз, - отмечает Зеклер, - и это произошло не из-за богословия». Между Ратцингером и Кюнгом существовала договоренность, согласно которой каждый семестр, если один из них читал главный курс догматического богословия, то второму доставался дополнительный курс, меньший по объему, что позволяло свободнее планировать свою деятельность. Когда Ратцингер объявил, что покидает Тюбинген, потому что получил приглашение из нового богословского факультета Регенсбурга, его решение нарушило планы коллеги, который уже запланировал для себя «легкий» семестр. Зеклер продолжает: «Кюнг метал громы и молнии. Он яростно напал на Ратцингера, требуя соблюдения договора. Ратцингер остался совершенно спокойным и не изменил своего решения».
Ратцингер почувствовал, что пора сменить обстановку еще до этой вспышки ярости, когда на эти отношения, уже нарушенные послесоборными волнениями «молниеносно» обрушился (так выражался в своей автобиографии тогдашний префект бывшей Святой Инквизиции) 1968 год.
Из Тюбингена в Регенсбург
Буржуазия ниспровергает сама себя. Дети среднего класса восстают против отцов. В Берлине, во время демонстрации против законов о чрезвычайном положении, введенных для поддержания национальной безопасности, не обошлось без человеческих жертв. Волна возмущения возникла в университетских центрах Берлина и Франкфурта, но скоро достигла также богословских факультетов. Именно в Тюбингене, на философском факультете преподает Эрнст Блох, который в своей книге «Принцип Надежды» указал на секуляризированный иудейско-христианский мессианизм, как на высший источник революционного вихря, бушующего на Западе. Эта точка зрения, – пишет Ратцингер в своей автобиографии, – «именно потому, что основывалась на библейской надежде, исказила ее, сохранив религиозный пыл, но изъяв при этом Бога и заменив Его политической деятельностью человека».
«Вера – поясняет Ратцингер во вступительной статье, написанной в 2000 году для переиздания своего бестселлера «Введение в христианство» – уступала политике роль спасительной силы». В этом «новом слиянии христианского импульса и политического действия на мировом уровне» многие христиане чувствовали опьянение от того, что вновь стали главными героями истории. После того, как более продвинутая западная культура попыталась оттеснить религию в сферу субъективного и личного, теперь, вместе с «Библией, перечитанной в новом ключе, и литургией, воспринимаемой как символическое предвосхищение свершения революции и как подготовка к ней, […] христианство в таком странном синтезе вновь выплывало в мир, предлагая себя в качестве «эпохального послания». Даже «демократическая» повестка дня авангардных теологов внезапно оказывается устаревшей. Речь больше не идет о том, чтобы слегка подретушировать церковную структуру, способствуя тем самым ее открытости миру. Сама историческая форма, принятая Церковью должна была быть уничтожена в ниспровержение старого режима. «Unter den Talaren der Muff von thausend Jahren», – кричали студенты богословских факультетов: под сутанами священников тысячелетняя грязь...
Продолжение следует.
