Уходят в прошлое великие события
- Big Buck Bunny Trailer
22 декабря в Клементинском зале Ватиканского апостольского дворца Святейший Отец принял на аудиенции кардиналов Римской курии и Прелатуры для представления рождественских поздравлений. В ходе встречи, после приветственного обращения декана кардинальской коллегии кардинала Анджело Содано, Папа Бенедикт XVI обратился к присутствующим с речью.
Господа кардиналы,
досточтимые Братья во Епископстве и во Священстве,
дорогие братья и сестры!
"Expergiscere, homo: quia pro te Deus factus est homo - Проснись, человек, ибо тебя ради Бог соделался человеком" (S. Agostino, Discorsi, 185). С этого призыва св. Августина - понять истинный сысл Христова Рождества - я начинаю свою встречу с вами, дорогие сотрудники Римской курии, в преддверии рождественских праздников. Каждому шлю свой самый сердечный привет и благодарю вас за чувства преданности и любви, которые выразил от вашего имени кардинал декан, за что я ему признателен. Господь соделался человеком ради нас: вот весть, которая каждый год летит из вифлеемской пещеры до самых затерянных уголков земли. Рождество - это праздник света и мира, это день глубокого изумления и радости, изливающейся на вселенную, ибо "Бог соделался человеком". Предвечный Сын Божий, ставший Младенцем, обращается из скромной пещеры Вифлеема к каждому из нас: Он взывает к нам, Он призывает возродиться в Нем, дабы вместе с Ним мы могли жить вечно в общении Пресвятой Троицы.
О Папе Войтыле
С сердцем, полным радости от осознания этого, вернемся мысленно к событиям уходящего года. Уходят в прошлое великие события, глубоко запечатлевшиеся в жизни Церкви. Прежде всего это смерть нашего возлюбленного Святейшего Отца Иоанна Павла II, которой предшествовал долгий путь страдания и постепенной утраты возможности говорить. Ни один Папа не оставил нам столько документов, сколько оставил он; ни один Папа до него не смог посетить, как он, весь мир и напрямую общаться с людьми всех континентов. Но, в конце, ему достался путь страдания и молчания. Незабываемыми остаются для нас образы Вербного Воскресенья, когда он, превозмогая боль, стоял у окна с оливковой ветвью в руке, давая нам благословение Господа, готовящегося отправиться в Свой крестный путь.
Затем воспоминание о том, как он в своей личной часовне, держа Распятие, мысленно участвовал в Via Crucis в Колизее, где он столько раз возглавлял шествие, и сам нес Крест. Наконец, безмолвное благословение в пасхальное воскресенье, когда через всю скорбь мы видели сияние грядущего воскресения, обетование вечной жизни. Святейший Отец - своими словами и делами - одарил нас своей великой мудростью; но не менее важным является урок, которой он преподал нам с кафедры страдания и молчания. В своей последней книге "Memoria e Identit?" ("Память и идентичность") (Rizzoli 2005) он оставил нам толкование страдания, не с точки зрения богословской или философской теории, но как плод, созревший в ходе личного опыта страдания, - опыта, пережитого им при поддержке веры в распятого Господа. Это толкование - выработанное им в вере и придававшее смысл его страданию, переживаемому в общности со страданием Господа - красноречиво проявлялось в боли, которую он переносил молча, преобразуя ее в великое послание. Как в начале этой книги, так еще раз, в конце, Папа показывает, насколько глубоко он был затронут тем зрелищем зла, которое нам пришлось испытать драматическим образом в ходе недавно завершившегося столетия. Он говорит буквально следующее: "Это не было каким-то маленьким злом… Это было зло гигантских размеров - зло, воспользовавшееся государственными структурами, чтобы вершить свое гнусное дело, зло, возведенное в систему" (pag. 198). Может быть, зло непобедимо? Может быть, оно действительно является высшей силой истории? Из-за того, что он лично испытал на себе это зло, вопрос искупления стал для Папы Войтылы главным, вокруг которого сосредоточилась вся его жизнь и все его мысли как христианина. Существует ли какой-то предел, натолкнувшись на который сила зла терпит поражение? Да, существует, отвечает Папа в этой своей книге, так же, как и в своей энциклике об искуплении. Сила, ограничивающая зло - это божественное милосердие. Насилию, демонстрации зла противостоит в истории - как "совершенное альтер" Бога, как сила, свойственная Богу - божественное милосердие. Агнец сильнее дракона, можем сказать так вместе с Книгой Откровения.
В конце книги, бросая ретроспективный взгляд на покушение 13 мая 1981 года, а также, основываясь на опыте своего общения с Богом и с миром, Иоанн Павел II еще больше углубил этот ответ. Преградой для силы зла, силой, которая окончательно побеждает зло, является - говорит нам Папа - страдание Бога, страдания Сына Божия на Кресте. "Страдания распятого Бога - это не только одна из форм страдания наряду с другими… Христос, терпя муки ради всех нас, придал новый смысл страданию, Он ввел его в новое измерение, поднял на новый уровень: уровень любви… Страсти Христовы на Кресте придали радикально новый смысл страданию, изменив его изнутри… Именно страдание сжигает и уничтожает зло пламенем любви… Всякое человеческое страдание, всякая скорбь, всякая болезнь содержат в себе обетование спасения… Зло… существует в мире также и для того, чтобы пробудить в нас любовь, пробудить в нас потребность подарить себя … тому, кто переживает страдание… Христос есть Искупитель мира: 'Ранами Его мы исцелились' (Ис 53, 5) (pag. 198 ss.)", - пишет Папа. Его слова - это не просто ученое богословие, но выражение веры, прожитой и возросшей в страдании. Разумеется, мы должны сделать все, чтобы смягчить страдание и воспрепятствовать несправедливости, несущей страдание невинным. Тем не менее, мы также должны сделать все, чтобы люди могли постичь смысл страдания, чтобы быть, таким образом, в состоянии принять собственное страдание и соединить его к страданиям Христа. В этом случае оно сливается воедино с искупительной любовью и становится, в результате, силой, способной бороться против зла в мире. Ответ, прозвучавший во всем мире на смерть Папы, стал волнующей манифестацией признательности Иоанну Павлу II за то, что он, в своем служении, полностью отдал себя Богу ради человечества; благодарностью за то, что он вновь и вновь учил нас, живущих в мире ненависти и насилия, любить и страдать, служа другим; он показал нам Искупителя, искупление, как говорится, во плоти, и дал уверенность в том, что за злом в этом мире никогда не будет последнего слова.
О Кельне
Хотелось бы теперь упомянуть, хотя бы вкратце, о двух других событиях, начатых еще Папой Иоанном Павлом II: речь идет о прошедшем в Кельне Всемирном дне молодежи и о Синоде Епископов о Евхаристии, завершившем Год Евхаристии, объявленный также Папой Иоанном Павлом II.
Всемирный день молодежи остается в памяти всех, кто принял в нем участие, как великий дар. Свыше миллиона юношей и девушек собрались в Кельне, расположенном на берегах Рейна, и в близлежащих городах, чтобы вместе слушать Слово Божие, чтобы вместе молиться, чтобы получать таинства Примирения и Евхаристии, чтобы вместе петь и праздновать, чтобы радоваться жизни, чтобы поклоняться Господу и получать евхаристического Христа во время больших встреч, состоявшихся в субботу вечером и в воскресенье утром. На протяжении всех тех дней царила радость. Не говоря уже о специальных службах по охране порядка, даже полиции было нечего делать - Господь собрал Свою семью, наглядно устранив всякие границы и барьеры, и, в великой общности между нами, дал нам почувствовать Свое присутствие. Девиз, избранный для этих дней - "Мы идем поклониться Ему" - содержал два великих образа, которые с самого начала способствовали правильному восприятию события.
Прежде всего это был образ паломничества - изображение человека, который, оторвавшись от своих дел и повседневных забот, отправляется на поиски своего главного предназначения, истины, праведной жизни, Бога. Этот образ человека, идущего к цели своей жизни, содержал в себе еще два ясных указания: прежде всего призыв не рассматривать окружающий нас мир как сырой материал, с которым можно еще что-то сделать, но пытаться открыть в нем "почерк Творца", Его созидательный разум и любовь, из которой рожден мир и о которой нам говорит вселенная, - мы услышим все это, если будем внимательны, если наши внутренние чувства пробудятся и приобретут чувствительность к более глубоким измерениям реальности. В качестве второго элемента к нему добавлялся призыв прислушаться к откровению истории, которая одна может дать нам ключ к прочтению молчаливой тайны творения, указав нам конкретно путь к истинному Властителю мира и истории, скрывающему Себя в нищете вифлеемского хлева.
Другой образ, содержавшийся в девизе Всемирного дня молодежи, был поклоняющийся человек: "Мы пришли, чтобы поклониться Ему". Прежде любой деятельности и любых стремлений изменить мир должно иметь место поклонение. Лишь оно делает нас поистине свободными, лишь оно дает нам критерии для наших действий. Именно в мире, в котором постепенно утрачиваются критерии ориентации и существует угроза, что каждый сделает критерием самого себя, важно подчеркивать значение поклонения. Для всех присутствовавших в Кельне незабываемым моментом остается глубокое молчание миллиона юношей и девушек, молчание, соединившее нас и обратившее все взоры к алтарю, когда на него был поставлен Господь в таинстве Евхаристии. Мы бережно храним в сердце образы Кельна: они являются указаниями, которые продолжают действовать. Не упоминая отдельных имен, я хотел бы, пользуясь случаем, поблагодарить всех, кто сделал возможным проведение Всемирного дня молодежи; однако, прежде всего, давайте вместе возблагодарим Господа, потому что в конечном счете только Он мог даровать нам эти дни в том виде, как мы их прожили.
Про Синод Епископов
Слово "поклонение" ведет нас ко второму великому событию, о котором мне хотелось бы поговорить: Синод Епископов и Год Евхаристии. В энциклике 'Ecclesia de Eucharistia' и в Апостольском послании 'Mane nobiscum Domine' Папа Иоанн Павел II подарил нам уже главные указания и, одновременно с этим, через свой личный опыт евхаристической веры, конкретизировал учение Церкви. Кроме того, Конгрегация Богослужения опубликовала - в тесной связи с энцикликой - инструкцию 'Redemptionis Sacramentum' в качестве практической помощи для правильного применения соборной Конституции о литургии и литургической реформе. Разве кроме всего этого можно было сказать действительно что-то новое, развить дальше учение в целом? Именно в этом заключался великий опыт Синода, когда, в выступлениях Отцов, отражалось богатство евхаристической жизни сегодняшней Церкви и проявлялась неисчерпаемость ее евхаристической веры. То, о чем размышляли Отцы и высказывались, еще предстоит изложить - в тесной связи с Propositiones Синода - в постсинодальном документе.
Мне хотелось бы здесь лишь еще раз подчеркнуть то, что мы уже отметили в контексте Всемирного дня молодежи: поклонение воскресшему Господу, присутствующему в Евхаристии плотью и кровью, в Своем божестве и человечности. С волнением я вижу, как повсюду в Церкви пробуждается радость евхаристического поклонения и проявляются его плоды. В период литургической реформы Месса и поклонение Святым Дарам вне ее часто рассматривались как противоречащие друг другу: согласно одному из распространенных тогда возражений против поклонения, евхаристический Хлеб дан нам не для того, чтобы созерцать его, но чтобы есть. Молитвенный опыт Церкви уже доказал бессмысленность подобного противопоставления. Еще Августин говорил: "… nemo autem illam carnem manducat, nisi prius adoraverit;… peccemus non adorando - Никто да не вкушает эту плоть, сначала не поклонившись ей; … согрешим, если не поклонимся ей" (ср. Enarr. in Ps 98,9 CCL XXXIX 1385). В самом деле, лишь в Евхаристии мы просто получаем нечто определенное. Это встреча и соединение личностей; однако личность, выходящая нам навстречу в Евхаристии и желающая соединиться с нами, - это Сын Божий. Подобное соединение может осуществиться лишь при помощи адорации. Принимать Евхаристию означает поклоняться Тому, Кого принимаем. Именно так - и только так - мы становимся единым целым с Ним. Поэтому развитие евхаристического поклонения - в том виде, как оно сформировалось в Средневековье - было естественным следствием самой евхаристической тайны: лишь в адорации может созреть глубокое и истинное принятие Евхаристии. И лишь в этой личной встрече с Господом получает затем дальнейшее развитие социальная миссия, которая заключена в Евхаристии и цель которой состоит в том, чтобы разрушить барьеры не только между Господом и нами, но также - и прежде всего - барьеры, отделяющие одних людей от других.
Второй Ватиканский - о "духе" и единогласии
Последнее событие этого года, на котором мне хотелось бы остановиться сегодня, - это празднование сорокалетней годовщины завершения II Ватиканского Собора. В связи с этой датой возникают вопросы: каким был результат Собора? И был ли он воспринят правильно? Что в этом восприятии Собора было хорошо, а что - недостаточно либо ошибочно? Что еще предстоит сделать? Никто не может отрицать, что в большей части Церкви восприятие Собора происходило довольно трудно, - вспоминая о том, что происходило в эти годы, на память невольно приходят слова великого учителя Церкви св. Василия, которыми он описал положение Церкви после Никейского Собора: он сравнивал его с морской битвой во мраке урагана: "Хриплый крик восставших из-за раздоров друг против друга, непонятные слухи, выкрики и беспрерывный шум наполнили отныне почти всю Церковь, искажая перебором или недобором правильное учение веры…" (De Spiritu Sancto, XXX, 77; PG 32, 213 A; SCh 17bis, pag. 524). Не хотелось бы применять именно это драматичное описание к положению Церкви после II Ватиканского Собора, но, тем не менее, то, что произошло, отражается в нем.
Возникает вопрос: почему принятие Собора в большей части Церкви происходит так трудно? Ну, хорошо, все зависит от правильного толкования Собора, или - как мы сказали бы сегодня - от ее правильной герменевтики, от правильного ключа к прочтению и применению. Проблемы восприятия Собора рождены тем фактом, что две противоположные герменевтики вступили в противоборство. Первая стала причиной беспорядка и путаницы, вторая же - молчаливо, но все более заметно - принесла и приносит плоды. С одной стороны существует толкование, которое мне хотелось бы назвать "герменевтикой разрыва преемственности"; она нередко вызывала симпатию масс-медиа, и даже части современной теологии. С другой стороны есть "герменевтика реформы", постоянного обновления единого субъекта-Церкви, дарованной нам Господом; это субъект, который растет во времени и развивается, оставаясь, однако, всегда одним и тем же - единым субъектом странствующего Народа Божия. Герменевтика разрыва преемственности рискует кончить разрывом между Церковью дособорной и Церковью послесоборной. Она настаивает на том, что документы Собора как таковые не являются истинным выражением духа Собора. Что они, якобы, являются результатом компромиссов, на которые пришлось пойти ради достижения единогласия и подтвердить многие устаревшие, теперь уже бесполезные положения. Что истинный дух Собора выявляется не в этих компромиссах, но, напротив, в стремлении к новому, которое с трудом, но можно различить в отдельных текстах: лишь они якобы представляют истинный дух Собора, и исходя из них и в соответствии с ними нужно продвигаться вперед.
Именно потому, что тексты якобы отражают истинный дух Собора и его новизну несовершенным образом, сторонники "герменевтики разрыва преемственности" призывают смело выходить за их пределы, создавая пространство для нового толкования, в котором получит свое отражение более глубокое, пусть даже неясное, намерение Собора. Одним словом: по их мнению, необходимо следовать не текстам Собора, но его духу. В этом случае, очевидно, остается огромное пространство для вопроса о том, как тогда определить этот дух, и, как следствие, оно уступается всяким фантазиям на эту тему. Однако все это в своей основе показывает неправильное понимание природы Собора как такового. Таким образом, он рассматривается в качестве своеобразного учредительного собрания, которое отменяет старую конституцию и создает новую. Но учредительное собрание нуждается в доверителе, а также требуется подтверждение доверителя, то есть народа, которому должна служить эта конституция. Отцы Синода не имели такого поручения и никто никогда им его не давал; как впрочем никто и не мог его дать, поскольку основная конституция Церкви исходит от Господа, и она была дана нам, чтобы мы могли достичь вечной жизни и, исходя из этой перспективы, могли просвещать также современную нам жизнь и само время. Епископы, через полученное ими Таинство, являются доверенными представителями дара Господа. Они - "домостроители таин Божиих" (1 Кор 4,1); как таковые, они должны быть "верными и мудрыми" (ср. Лк 12,41-48). Это означает, что они должны управлять даром Божиим справедливо, чтобы он не остался сокрытым в каком-то тайнике и приносил плод, чтобы Господь, в конце, мог сказать управителю: "Поскольку ты был верен в малом, дам тебе власть над многим" (ср. Мф 25,14-30; Лк 19,11-27). В этих евангельских притчах выражается динамика верности, действующая в служении Господа, и в них также становится очевидным, что в Соборе динамика и верность должны стать единым целым.
Герменевтике разрыва преемственности противостоит герменевтика реформы, как ее представили сначала Папа Иоанн XXIII, в своей речи на открытии Собора 11 октября 1962 года, а затем Папа Павел VI, в речи закрытия 7 декабря 1965 года. Мне хотелось бы процитировать здесь лишь широко известные слова Иоанна XXIII, в которых эта герменевтика упоминается недвусмысленным образом, когда он говорит, что намерение Собора заключается в том, чтобы "передать учение в чистом и нетронутом виде, без сокращений или искажений", и далее: "Мы обязаны не только хранить это сокровище, - как если бы мы беспокоились исключительно о каком-то раритете, - но и посвятить себя энергично и бесстрашно тому делу, которого требует от нас наше время… Необходимо, чтобы это точное и неизменное учение, - которое следует верно соблюдать, - было углублено и представлено в том виде, который соответствовал бы требованиям нашего времени.
Ведь одно дело - это хранение веры, то есть истин, содержащихся в почитаемом нами учении, и другое - это способ, с помощью которого они излагаются, сохраняя при этом, тем не менее, тот же смысл и значение" (S. Oec. Conc. Vat. II Constitutiones Decreta Declarationes, 1974, pp. 863-865). Ясно, что это стремление выразить по-новому определенную истину требует нового над ней размышления и новых жизненных отношений с ней; ясно также, что новое слово может созреть лишь если оно рождается из осознанного понимания выражаемой истины и что, с другой стороны, размышление о вере требует также, чтобы жили этой верой. В этом смысле программа, предложенная Папой Иоанном XXIII, была крайне взыскательна, так же, как сложно на практике достичь синтеза верности и динамики. Но повсюду, где это толкование было принято в качестве ориентира, направлявшего восприятие Собора, возникла новая жизнь и созрели новые плоды. Спустя сорок лет после Собора мы можем подчеркнуть, что положительный итог является гораздо большим и намного более живым, чем это можно было представить среди волнения 1968 года. Сегодня мы видим, что доброе семя, пусть медленно, тем не менее, прорастает, равно как растет и наша глубокая благодарность за работу, проделанную Собором.
Павел VI, в своей речи на закрытии Собора, указал затем еще одну особую причину, по которой герменевтика разрыва преемственности может показаться убедительной. В великой дискуссии о человеке, отметившей сегодняшний мир, Собор должен был посвятить особое внимание теме антропологии. Он должен был задаться вопросом об отношениях между Церковью и ее верой с одной стороны, и между человеком и миром - с другой (ibid., pp. 1066 s.).
Вопрос становится еще более ясным, если вместо общего выражения "сегодняшний мир" подобрать другое, более точное: Собор должен был определить по-новому отношения между Церковью и современной эпохой. Эти отношения начались весьма проблематично процессом против Галилея. Затем они полностью были прерваны, когда Кант дал определение "религии в пределах чистого разума", и когда, в радикальной фазе французской революции, распространился образ государства и человека, которые не желали оставить Церкви и вере практически никакого пространства. Столкновение веры Церкви с радикальным либерализмом, а также с естественными науками, претендовавшими охватить своими знаниями всю реальность вплоть до ее границ, упрямо предлагавшими отказаться от "гипотезы Бога", вызвало в девятнадцатом веке, при Пие IX, со стороны Церкви горькие и радикальные осуждения подобного духа современной эпохи. Следовательно, по всей видимости, больше не оставалось никакого пространства, открытого для позитивной и плодотворной договоренности, более того - те, кто считал себя представителем эпохи современности, решительно отказывались идти на какие-либо соглашения. Тем временем, также и в современной эпохе имело место определенное развитие. Было осознано, что американская революция предложила модель современного государства, отличающуюся от теоретической модели, выдвинутой радикальными тенденциями, возникшими во второй фазе французской революции. Естественные науки все более ясно начинали осознавать собственную ограниченность, идущую из самого их метода, который, позволяя осуществлять великие замыслы, тем не менее был неспособен охватить реальность во всей ее глобальности.
Так, обе стороны начинали постепенно открываться друг другу. В период между двумя мировыми войнами, и в еще большей степени после Второй мировой войны государственные деятели католики доказали, что может существовать современное светское государство, которое не является нейтральным по отношению к ценностям, но живет, черпая из великих этических источников, открытых христианством. Социальная католическая доктрина, постепенно развиваясь, стала важной моделью между радикальным либерализмом и марксистской теорией государства. Естественные науки, безоговорочно использовавшие собственный метод, в котором Богу не отводилось никакого места, все более ясно осознавали, что этот метод не охватывает всех сторон реальности, и, следовательно, вновь открыли двери Богу, поняв, что реальность гораздо больше натуралистического метода и того, что он может охватить.
Таким образом, можно сказать, что сформировалось три круга вопросов, которые теперь, в час II Ватиканского Собора, ожидали своего ответа. Прежде всего необходимо было по-новому определить связь между верой и современными науками; это касалось, впрочем, не только естественных наук, но и исторической науки, поскольку, в одной из ее школ, исторически-критический метод требовал для себя последнего слова в толковании Библии и, претендуя на полную исключительность для своего понимания Священного Писания, противостоял в важных пунктах толкованию, разработанному верой Церкви. Во-вторых - следовало по-новому определить связь между Церковью и современным государством, которое предоставляло пространство гражданам разных религий и идеологий, ведя себя по отношению к этим религиям беспристрастно, просто беря ответственность за упорядоченное и толерантное сосуществование между гражданами и за их свободу исповедовать собственную религию. С этим - в третьих - была связана более общая проблема религиозной терпимости - вопрос, требовавший нового определения отношений между христианской верой и мировыми религиями. Особенно, с учетом недавних преступлений режима национал-социалистов, и, вообще, окидывая ретроспективным взглядом долгую и сложную историю, необходимо было дать новую оценку и новое определение отношениям между Церковью и верой Израиля.
Все это темы, имеющие огромное значение, - они были предметом пристального внимания второй части Собора, - на которых невозможно остановиться более подробно в этом контексте. Ясно, что во всех этих вопросах, образующих в своей совокупности единую проблему, могла возникнуть некая форма разрыва преемственности, и что, в определенном смысле, этот разрыв действительно проявился, в котором, однако, делая различие между конкретными историческими ситуациями и их требованиями, сохранялась преемственность в принципах - факт, который легко ускользает в первом приближении. Именно в этой совокупности преемственности и ее разрыва на разных уровнях заключается природа истинной реформы. В этом процессе новизны в преемственности мы должны были научиться понимать конкретнее, чем раньше, что решения Церкви, касающиеся сиюминутных, преходящих вещей, - к примеру, некоторых конкретных форм либерализма, или либерального толкования Библии, - сами должны были быть неизбежно сиюминутными, именно потому, что относятся к определенной реальности, которая сама по себе является изменчивой. Необходимо было научиться признавать, что, в подобных решениях, аспект преемственности выражают лишь принципы, оставаясь на заднем плане и мотивируя решение изнутри. И напротив, конкретные формы, зависящие от исторической ситуации, а, следовательно, подверженные изменениям, не являются столь же постоянными.
Таким образом, основополагающие решения неизменно остаются в силе, в то время, как формы их применения к новым контекстам могут изменяться. Так, к примеру, если свобода религии воспринимается как выражение неспособности человека найти истину, и, как следствие становится канонизацией релятивизма, то из социальной и исторической необходимости она ошибочно возводится на метафизический уровень и лишается таким образом своего истинного смысла, в результате чего не может быть принята тем, кто верит, что человек способен познать истину Божию, и что, на основе внутреннего достоинства истины, он связан с этим познанием. Совершенно другое дело - рассматривать свободу религии как необходимость, исходящую из человеческого сосуществования, больше того - как внутреннее следствие истины, которую нельзя навязать извне и которую человек должен принять только в процессе убеждения. II Ватиканский Собор, признавая главный принцип современного государства и присоединяясь к нему с помощью Декрета о религиозной свободе, вновь обратился к глубочайшему наследию Церкви. Она осознает, что тем самым находится в полном согласии с учение самого Христа (ср. Мф 22,21), а также с Церковью мучеников, с мучениками всех времен. Древняя Церковь, естественно, молилась "за царей и за всех начальствующих", считая это своим долгом (ср. 1 Тим 2,2); но, молясь за царей, она отказывалась поклоняться им, ясно отклоняя тем самым религию государства. Мученики примитивной Церкви погибли за свою веру в Бога, открывшего Себя в Иисусе Христе, отдав свои жизни равным образом за свободу совести и за свободу исповедания собственной веры - исповедания, которое не может быть навязано никаким государством, но которое можно принять лишь благодатью Божией, в свободе совести. Миссионерская Церковь, знающая, что призвана возвещать Его послание всем народам, обязана непременно заниматься вопросами, связанными со свободой вероисповедания. Она желает передать дар истины, существующей для всех, и в то же время заверяет народы и их правительства, что не желает тем самым разрушить их идентичность и культуру, но напротив, несет им ответ, которого они ищут в глубине души - ответ, с которым многообразие культур не утрачивается и возрастает единство между людьми, и, таким образом, укрепляется мир между народами.
II Ватиканский Собор, своим новым определением отношений между верой Церкви и некоторыми главными элементами современной мысли, пересмотрел, или, даже исправил, некоторые исторические решения. Однако в этом кажущемся разрыве преемственности он сохранил и углубил истинную природу Церкви, ее истинную идентичность. Как до Собора, так и после него, Церковь остается одной и той же: единой, святой, вселенской и апостольской, странствующей через все времена; она "совершает поприще своего странствования среди гонений мира и утешений Божиих", возвещая крест и "смерть Господню, доколе Он придет" (ср. Lumen gentium, 8). Те, кто надеялись, что через это фундаментальное "да" современной эпохе спадут все напряжения, и что осуществленная таким образом "открытость к миру" превратит все в чистую гармонию, недооценили внутренние напряжения и противоречия самой современной эпохи; они недооценили опасную хрупкость человеческой природы, которая, во все периоды истории и в любую историческую эпоху, составляет угрозу для духовного пути человека.
Эти опасности - с новыми возможностями и с новой властью человека над материей и над самим собой - не исчезли, но, напротив, приобрели новые масштабы: взгляд на современную историю ясно доказывает это. Также и в наше время Церковь остается "предметом пререканий" (Лк 2,34) - не зря Папа Иоанн Павел II, еще будучи кардиналом, озаглавил так реколлекции, которые он провел в 1976 году для Папы Павла VI и для Римской курии. Собор не мог иметь намерение уничтожить это "пререкание" Евангелия по отношению к опасностям и ошибкам человека. Наоборот, его непременным желанием было устранить ошибочные или поверхностные противоречия, чтобы представить нашему миру взыскательность Евангелия во всем его величии и чистоте. Шаг, сделанный Собором навстречу современной эпохе, который был весьма неточно представлен, как "открытость к миру", принадлежит в конечном счете к вечной проблеме отношений между верой и разумом, которая всегда предстает в новых формах. Ситуация, которую должен был разрешить Собор, несомненно, сравнима с событиями предыдущих эпох. Св. Петр, в своем первом послании, наставлял христиан, чтобы они всегда были готовы дать ответ (apo-logia) любому, кто спросит у них logos, основание их веры (ср. 3,15). Это означало, что библейская вера должна была вступить в дискуссию и в отношения с греческой культурой, и научиться распознавать через толкование линию разделения, но также соприкосновения и сходства между ними в едином, дарованном Богом основании. Когда в XIII веке, через еврейских и арабских философов, аристотелева мысль вошла в соприкосновение со средневековым христианством, сформированным в платоновой традиции, а вера и разум рисковали войти в непримиримое противоречие, прежде всего св. Фома Аквинский стал посредником новой встречи между верой и аристотелевой философией, поставив таким образом веру в позитивные отношения с преобладающей формой мысли своего времени. Утомительная дискуссия между современным разумом и христианской верой, которая, в первый момент, с процессом против Галилея, началась в негативном ключе, несомненно, прошла множество фаз, но с II Ватиканским Собором наступил час, когда требовалось многое пересмотреть. Конечно, содержание этой дискуссии обозначено в соборных документах лишь общими линиями, но вместе с тем определено главное направление, поэтому диалог между верой и разумом - сегодня особенно важный - нашел свое направление на основе II Ватиканского Собора. Теперь этот диалог следует развивать с великой ментальной открытостью, но также с той ясностью в различении умонастроений, которую с полным правом ждет от нас мир именно в этот момент. Итак, сегодня мы можем с благодарностью обратить свои взоры к II Ватиканскому Собору: если мы читаем его документы и воспринимаем их, руководствуясь правильной герменевтикой, он может быть - и все более становиться - великой силой для необходимого всегда обновления Церкви.
Придется вспомнить и об этом
Наконец, я, вероятно, должен еще вспомнить о 19 апреля этого года - день, когда кардинальская Коллегия, к немалому моему страху, избрала меня преемником Папы Иоанна Павла II, преемником св. Петра на кафедре Епископа Рима? Подобная задача была полностью за пределами того, что я когда-либо мог представлять себе в качестве своего призвания. Так, только благодаря огромному упованию на Бога, я смог ответить "да" на это избрание. Как тогда, также прошу и сегодня всех вас о молитве, на силу и поддержку которой я рассчитываю. Вместе с тем, хочу сердечно поблагодарить в этот час тех, кто принял меня и все еще принимают с таким доверием, добротой и пониманием, сопровождая меня день за днем своей молитвой.
Рождество теперь уже близко. На угрозы истории Господь Бог не отвечает внешней силой, как мы, люди, могли бы ожидать согласно представлениям нашего мира. Его оружием является доброта. Он открыл себя человечеству как младенец, рожденный в хлеву. Именно так Он противопоставляет Свою силу, полностью отличающуюся от разрушительной силы насилия. Именно так Он спасает нас. Именно так Он показывает нам то, что несет спасение. Давайте же, в эти рождественские дни, пойдем Ему навстречу, исполненные доверия, как пастухи, как восточные мудрецы. Попросим Марию привести нас ко Господу. Попросим Его Самого, дабы лик Его просиял на нас. Попросим, дабы Он Сам победил насилие в мире и дал нам ощутить силу Его доброты. С такими чувствами от всего сердца преподаю всем вам Апостольское Благословение.
