Молитва питает надежду
- Big Buck Bunny Trailer
Пепельная среда 2008. Проповедь во время великопостного стояния в базилике св. Сабины на Авентине.
Дорогие братья и сестры!
Если Адвент – это по преимуществу время, призывающее нас уповать на Бога-Который-Грядет, то Великий Пост обновляет в нас надежду на Того-Кто-дал-нам-перейти-из-смерти-в-жизнь. И Адвент и Великий Пост являются временем очищения – об этом говорит и общий для них цвет литургических облачений – но сорокадневный пост, весь устремленный к тайне Искупления, особо назван "путем истинного обращения" (Вступительная молитва). В начале этого пути покаяния мне бы хотелось вкратце остановиться на молитве и страдании в качестве определяющих аспектов литургического времени Великого Поста, поскольку практике милостыни я посвятил Послание на Великий Пост, опубликованное на прошлой неделе. В энциклике Spe salvi я указал на молитву и страдание, вместе с действием и страшным судом, как на "пространства постижения и осуществления надежды". Поэтому можно утверждать, что период сорокадневного поста, именно потому, что он является призывом к молитве, покаянию и посту, представляет собой провиденциальную возможность, чтобы сделать нашу надежду более живой и прочной.
Молитва питает надежду, ибо ничто более вознесенной с верою молитвы не выражает реальность Бога в нашей жизни. Даже в одиночестве самого жестокого испытания – никто и ничто не могут воспрепятствовать мне обратиться к Отцу, "в тайне" моего сердца, где лишь один Он "видит", как говорит Иисус в Евангелии (ср. Мф 6,4.6.18). На ум приходят два момента земной жизни Иисуса, которые располагаются одно в начале, а другое – почти в конце Его публичной жизни: сорок дней в пустыне, повторяющиеся во времени Великого Поста, и борение в Гефсимании – оба они являются по сути молитвой: уединенной молитвой с Отцом лицом к лицу в пустыне, молитвой, исполненной "смертной тоски" в Гефсиманском саду. Но как в первом, та и во втором случае именно молясь, Христос разоблачает обман искусителя и побеждает его. Таким образом, молитва являет себя первым и главным "оружием", чтобы "одержать победу против духа зла" (Вступительная молитва).
Молитва Христа достигает своей кульминации на кресте, будучи выраженной в тех последних словах, которые приводят евангелисты. Там, где, кажется, раздается вопль отчаяния: "Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?" (Мф 27,46; Мк 15,34; ср. Пс 21,1), в действительности Христос присоединяется к мольбе того, кто, осаждаемый со всех сторон врагами, не имеет никого, кроме Бога, чтобы призвать о помощи, и, вне всяких человеческих возможностей, испытывает Его благодать и спасение. Этими словами из Псалма, звучавшими сначала из уст страдающего человека, а затем – всего Народа Божия в его страданиях из-за кажущегося отсутствия Бога, Иисус выражает крик человечества, страдающего из-за кажущегося отсутствия Бога, и несет этот крик в сердце Отца. Так, молясь в Своем последнем одиночестве вместе со всем человечеством, Он открывает нам сердце Бога. Поэтому нет никакого противоречия между этими словами из Псалма 21 и словами, полными сыновнего упования: "Отче! в руки Твои предаю дух Мой" (Лк 23,46; ср. Пс 30,6). Эти слова, также взятые из Псалма, – 30-го, – являются драматической мольбой человека, который, будучи оставлен всеми, не колеблясь, вверяет себя Богу. Поэтому исполненная надежды ходатайственная молитва является лейтмотивом Великого Поста, и дает нам познать на опыте Бога как единственный якорь спасения. Даже когда она коллективная, молитва Народа Божия является гласом из единого сердца и единой души, она – диалог "с глазу на глаз", подобно волнующей мольбе царицы Есфирь, когда ее народ был на грани уничтожения: "Господи мой! Ты один Царь наш; помоги мне, одинокой и не имеющей помощника, кроме Тебя; ибо великая беда надвигается на меня" (Есф 4,17l). Чтобы противостоять "великой беде" требуется еще более великая надежда, и такой является лишь надежда, уповающая на Бога.
Молитва – это горнило, в котором наши ожидания и стремления выставляются на свет Слова Божия, погружаются в диалог с Тем, Кто есть истина, и освобождаются от скрытой лжи и компромиссов с различными формами эгоизма (ср. Spe salvi, 33). Без измерения молитвы человеческое «я» кончает тем, что замыкается в себе, и совесть, – которая должна быть эхом гласа Божия, – рискует превратиться всего лишь в зеркало «я», так, что внутренняя беседа становится монологом, давая повод для тысяч самооправданий. Поэтому молитва является гарантией открытости к другим: тот, кто освобождает себя для Бога и для Его требований, тот одновременно открывается к другому, к брату, стучащемуся в двери его сердца, и просит выслушать, уделить внимание, простить, иногда – исправить, но все это непременно в братской любви. Истинная молитва никогда не бывает эгоцентричной, но всегда сосредоточена на другом. Как таковая она упражняет молящегося в "экстазе" милосердия, в способности «выйти» из себя, чтобы стать близким другому в бескорыстном и смиренном служении. Истинная молитва – это двигатель мира, потому что она держит его открытым к Богу. Поэтому без молитвы нет надежды, одни лишь иллюзии. В самом деле, не присутствие Бога отдаляет человека от реальности, но Его отсутствие: без истинного Бога, Отца Господа Иисуса Христа, надежды становятся иллюзиями, побуждающими бежать от действительности. Говорить с Богом, оставаться в Его присутствии, позволить просвещать и очищать себя Его Словом – именно это вводит нас в сердце реальности, в самую глубину Двигателя вселенского становления, вводит нас, так сказать, в пульсирующее сердце вселенной.
В гармоничной взаимосвязи с молитвой также пост и милостыня могут рассматриваться как пространства постижения и осуществления христианской надежды. Древние Отцы и писатели любили подчеркивать, что эти три измерения евангельской жизни являются неразделимыми, делают друг друга плодотворными и приносят тем больше плода, чем больше они взаимно подкрепляются. Благодаря взаимодействию молитвы, поста и милостыни Великий Пост в своей совокупности формирует христиан в мужчин и женщин надежды, по примеру святых.
Теперь мне бы хотелось вкратце остановиться также и на страдании, поскольку, как я написал в энциклике Spe salvi, "Мера человечности определяется по существу через отношение к страданию и к страждущему. Это действительно как для отдельного человека, так и для всего общества" (Spe salvi, 38). Пасха, к которой устремлен Великий Пост, является тайной, придающей смысл человеческому страданию, исходя из изобилия Божьего со-страдания, осуществленного в Иисусе Христе. Поэтому великопостный путь, будучи весь пронизан пасхальным светом, дает нам пережить то, что происходило в божественно-человеческом сердце Христа, в то время, как Он подходил к Иерусалиму в последний раз, чтобы принести Самого Себя в жертву искупления (ср. Is 53,10). Страдание и смерть надвигались на Него, подобно сгущающемуся мраку, по мере того, как Он приближался ко кресту, но и пламя любви сделалось ярче. Страдание Христа полностью пронизано светом любви (ср. Spe salvi,38): любви Отца, Который позволяет Сыну с доверием идти навстречу Своему последнему "крещению", как Он Сам назвал кульминацию Своей миссии (ср. Лк 12,50). Это крещение боли и любви Иисус принял ради нас, ради всего человечества. Он страдал ради истины и справедливости, неся в историю людей евангелие страдания, которое является оборотной стороной евангелия любви. Бог не может страдать, но Он может и желает со-страдать. Из страстей Христа в каждое человеческое страдание может войти con-solatio, "утешение сострадательной любви Бога", и таким образом "восходит звезда надежды" (Spe salvi, 39).
Как для молитвы, так и для страдания история Церкви богата свидетелями, отдавшими себя другим без остатка, ценою жестоких страданий. Чем больше надежда, движущая нами, тем больше в нас способность страдать ради истины и добра, жертвуя с радостью большие и маленькие тяготы каждого дня, присоединяя их к великому состраданию Христа (ср. там же, 40). Да поможет нам на этом пути евангельского совершенства Мария, сердце Которой, подобно сердцу Сына, было пронзено мечом боли. В эти дни, вспоминая 150-летнюю годовщину явлений Девы в Лурде, мы призваны размышлять над тайной разделения Марией скорбей человечества, а также черпать утешение из "сокровищницы сострадания" (там же) Церкви, в которую Она внесла вклад больше любого другого творения. Поэтому мы начинаем Святую Четыредесятницу в духовном единении с Марией, Которая "следовала путём веры" за Своим Сыном (ср. Lumen gentium, 58) и всегда предшествует ученикам на пути к пасхальному свету. Аминь!
