Почему Церковь не демократия
- Big Buck Bunny Trailer
Текст выступления кардинала Йозефа Ратцингера (будущего Папы Бенедикта XVI) в Римини на тему Una compagnia sempre riformanda, впоследствии авторизованный им для богословского журнала «Communio».
Дорогие друзья,
спасибо за ваш теплый прием. Вам известно название этой моей конференции: «Сообщество, которому всегда нужна реформа», и мне кажется, не требуется большого воображения, чтобы догадаться: сообщество, о котором я собираюсь говорить это Церковь. Название придумывал не я, но полагаю, в заголовке старались избежать слова «Церковь», потому, вероятно, что у многих современных людей оно вызывает спонтанную защитную реакцию. Они считают, что уже слишком много слышали о Церкви и, в большинстве случаев, ничего хорошего. Слово и реальность Церкви потеряли кредит доверия, поэтому кажется, что даже перманентная реформа не в состоянии ничего изменить. Или проблема только в том, что до сих пор неизвестно, какая именно реформа сделала бы Церковь сообществом, достойным пребывания в нем?
Задумаемся, для начала, почему Церковь не одобряют сегодня столько людей, и среди них даже непосредственно верующие, те, кто до вчерашнего дня числился среди самых верных ее членов. И что, так или иначе, заставляет их страдать? В зависимости от занимаемой позиции, причины у разных людей различные и даже взаимоисключающие. Одни страдают от того, что Церковь слишком приспособилась к нормам современного мира, других раздражает, что она все еще слишком для него чужеродна. У большинства недовольство Церковью изначально вызывает тот факт, что она представляет собой организацию, подобную многим другим, и как таковая, ограничивает мою свободу. Жажда свободы является той формой, в которой на сегодняшний день выражается стремление к избавлению, спасению, а также ощущение несвободы и отчужденности. Призыв к свободе говорит о стремлении к бытию не ограниченному ничем предзаданным, которое не мешало бы мне максимально развиваться, извне навязывая тот путь, каким необходимо пройти. Однако мы повсюду натыкаемся на барьеры и заграждения такого типа, останавливающие нас и не позволяющие зайти дальше.
Преграды, которые возводит Церковь, кажутся при этом вдвое тяжелее, так как проникают в сферу более личную, более интимную. Нормы жизни Церкви представляют собой нечто много большее, чем своего рода правила дорожного движения для человеческого сосуществования, позволяющие, насколько это возможно, избегать столкновений. Они касаются моего внутреннего пути и говорят, как я должен понимать и формировать свою свободу. Они требуют от меня решений, которые нельзя принять без боли и самоотречения. Разве это не вынуждает нас отказываться от лучших плодов в саду жизни? Разве не правда, что такое количество предписаний и запретов преграждает нам доступ к открытым горизонтам? Не ставится ли тем самым препятствие мысли в ее величии, и вообще человеческой воле? Не должно ли в таком случае освобождение непременно сделаться выходом из подобной духовной опеки, и разве не будет единственно верной реформой та, которая все это отбросит? Но что тогда останется от упомянутого сообщества?
Имеется, все же, одна особая причина обижаться на Церковь. Из гущи мира, где правит суровая дисциплина и беспощадное принуждение, на Церковь смотрят с безмолвной надеждой: ведь в этих условиях она могла бы стать островком лучшей жизни, оазисом свободы, куда время от времени мы могли бы укрыться. Поэтому гнев на Церковь и разочарование ею весьма специфичны, так как по умолчанию мы ожидаем от нее большего, чем от других, мирских институтов. В ней должна была бы реализоваться мечта о лучшем мире, по крайней мере, в ней хотелось бы вкусить свободы, и освобожденными выйти наружу из пещеры, о которой Григорий Великий говорит вслед за Платоном*.
(* Григорий I Великий (Двоеслов) Папа Римский. Gregorio Magno, Hom. in Ez. lib. II hom 117 PLO, 76948 A.)
Тем не менее, с тех пор как Церковь в своем реальном воплощении далеко ушла от этих грез, приобретая черты организации и всего сугубо человеческого, против нее поднимается особенно горький гнев. И этот гнев не может иссякнуть именно потому, что не может угаснуть та мечта, которая заставляла нас с надеждой на нее оглядываться. Поскольку Церковь не такова, какой рисовалась в мечтах, ее отчаянно стараются сделать такой: местом, где можно получить все свободы, пространством, где рухнули бы наши границы, где можно пережить ту утопию, которая должна же где-то быть. Подобно тому, как в политической сфере стремятся построить, наконец, лучший мир, так и здесь считают, что хотя бы в качестве первого шага к нему, надо сделать ставку на лучшую Церковь, полную человечности, братского чувства и щедрого творчества, обители примирения всего и всех.
Но каким образом это должно случиться? Как может удаться подобная реформа? Не важно, - говорят они, - мы должны хотя бы начать. Часто это говорится с наивной самонадеянностью просвещенного человека, который убежден, что предыдущие поколения до сих пор плохо понимали эту проблему, или же были слишком боязливы и мало просвещены. Но теперь у нас есть, наконец-то, как смелость, так и интеллект. Не смотря на сопротивление, которое реакционеры и фундаменталисты могут оказать этому благородному начинанию, оно должно быть предпринято. По крайней мере, есть совершенно ясный рецепт для первого шага.
Церковь не демократия: по всей видимости, в ее внутреннюю структуру еще не было интегрировано то наследие прав и свобод, которое выработало Просвещение, и которое с тех пор признано основополагающей нормой социальных и политических формаций. Таким образом, кажется более чем естественным возместить, в конце концов, то, что пребывало в небрежении и начать с возведения этого фундаментального достояния свободного устройства.
Путь этот ведет, как подразумевается, от Церкви патерналистской, являющейся распределительницей благ - к Церкви-общине. Заявляется, что никто больше не должен оставаться пассивным получателем даров, образующих бытие христианина, наоборот все должны стать активными деятелями христианской жизни. Церковь не должна больше спускаться сверху. Нет, это мы создаем и беспрестанно обновляем ее. Так она сделается, наконец, нашей Церковью, а мы ее активными руководящими субъектами. Пассивный аспект сменяется активным. Церковь взрастает посредством дискуссий, соглашений и решений. И в процессе этих дебатов выяснится, что тут на сегодня еще может быть востребовано, что может всеми признаваться как составная часть веры или как ведущая моральная линия. Например, будут разработаны новые сокращенные формулы веры.
В Германии на достаточно высоком уровне уже прозвучало, что литургия также не должна больше следовать заранее заданному канону, но наоборот, рождаться на месте, в конкретной ситуации, при содействии общины, для которой она отправляется. Также она не должна быть ни в коей мере предопределенной заранее, но чем-то самодеятельным, что служило бы для самовыражения. Некоторым препятствием на этом пути оказывается Священное Писание с его Словом, от которого, однако, невозможно полностью отказаться. Тогда надо подходить к нему с большей свободой выбора. Правда, существует не так много текстов, пригодных для такого употребления, чтобы их можно было адаптировать без помех к той самореализации, на которую нынешняя литургия чуть ли не обречена.
Теперь наконец-то и в Церкви необходимость подчиняться другим людям сменится самоуправлением, однако в процессе этой реформаторской деятельности, вскоре возникают определенные вопросы. Кто здесь, собственно, имеет право принимать решения? На каком основании это происходит? В политической демократии эта задача решается посредством представительской системы: на выборах люди избирают своих представителей, которые принимают решения за них. Это назначение, будучи ограниченным во времени, а также в плане содержания общими чертами партийной системы, включает в себя только те сферы политической деятельности, которые предусмотрены Конституцией для представительных государственных органов.
Также в этой связи остается вопрос меньшинства, которое должно подчиниться большинству, и это меньшинство может быть весьма велико. Кроме того, не гарантировано, что слова и действия избранных представителей будут соответствовать моим ожиданиям, поэтому и победившее большинство при ближайшем рассмотрении не может, в свою очередь, считаться целостным активным субъектом политического события. Наоборот, оно должно одобрять решения принятые другими, чтобы, как минимум, не подрывать систему в целом.
Однако в нашем случае важнее оказывается другая, более общая проблема. Все, что делают люди, может быть точно так же аннулировано другими людьми. Все, что диктуется вкусом одних, другим может не понравиться. Все, что решит одно большинство, может отменить другое. И Церковь, которая полагается в своих решениях на большинство, становится Церковью чисто человеческой. Она сводится к тому, что практически осуществимо и вызывает одобрение, постольку поскольку является плодом собственных действий, интуиций и мнений. Мнение начинает замещать веру и когда мое понимание является ключевым для формулировок веры, смысл кредо не идет дальше положения: мы считаем, что это должно быть так. Церковь, созданная самими людьми, приобретает, в конце концов, их черты, для других людей совершенно неприемлемые, и вскоре обнаруживает собственную ничтожность. Она сдвигается в область эмпирического (познаваемого путем чувственного опыта, прим. пер.) и перестает существовать в качестве идеала.
Тот, кто желает все непременно построить сам, является полной противоположностью тому, кто восхищается и поклоняется. Подобный активист, сужает поле своего рассудка и тем самым теряет из виду тайну. Чем шире оказывается в Церкви спектр того, что мы решаем и делаем сами, тем теснее она становится для всех нас. Принадлежащее ей великое и освобождающее измерение заключается не в том, что мы делаем, а в том, что нам всем дано, что не исходит из нашего желания и созидания, а скорее предшествует нам, это приход невообразимого, того, что «больше нашего сердца»*. И преобразование (reformatio), то самое, необходимое во всякое время, не значит, что мы можем снова и снова переделывать нашу Церковь, как нам нравится, и на ходу изобретать ее; скорее оно происходит, когда мы раз за разом сносим собственные конструкции ради чистейшего света, исходящего свыше и являющегося прорывом чистой свободы.
* «больше нашего сердца» (1Ин 3,20) - «19 И вот по чему узнаем, что мы от истины, и успокаиваем пред Ним сердца наши; 20 ибо если сердце наше осуждает нас, то кольми паче Бог, потому что Бог больше сердца нашего и знает все».
Позвольте мне привести для иллюстрации образ, найденный у Микеланджело, а он, в свою очередь, повторяет концепции ранней христианской мистики и философии. Взглядом художника Микеланджело уже в камне провидел изображение, которое, будучи скрытым, только и ждет, когда его освободят и выведут на свет. Задача художника, по его мнению, в том и состоит, чтобы удалить то, под чем скрывается изображение. Микеланджело считал подлинным актом искусства выведение на свет, возвращение свободы, а не делание.
Та же идея, однако прилагаемая к антропологической сфере, обнаруживается уже у св. Бонавентуры, когда он объясняет путь, посредством которого человек становится подлинно самим собой, отталкиваясь от сравнения с резчиком изображений, то есть скульптором. Скульптор, говорит он, ничего не создает, его работа это, наоборот, ablatio (удаление, лат.); она состоит в том, чтобы устранить, убрать прочь не являющееся подлинным. Таким образом, через ablatio возникает nobilis forma, то есть благородная форма. Так и человек, дабы в нем снова заблистал образ Божий, должен главным образом и прежде всего принять это очищение, посредством которого скульптор, то есть Бог, освобождает его от того шлака, что помрачает подлинный облик его бытия, заставляя его казаться лишь куском грубого камня, тогда как в нем обитает божественная форма.
В этой картине, если мы поймем ее правильно, можно найти также руководство для истинной церковной реформы. Конечно, Церковь всегда будет нуждаться в новых структурах, создаваемых людьми, чтобы опираясь на них иметь возможность говорить и действовать в каждой исторической эпохе. Подобные церковные институции на основах человеческого права с их юридической организацией далеко не такое уж зло, наоборот, на определенном уровне они попросту необходимы и незаменимы. Но они устаревают и впадают в искушение считать себя самым основным, уводя в сторону от того, что на самом деле важно. Поэтому их всегда нужно сносить, как строительные леса, когда надобность в них отпадает. Реформа это всякий раз удаление (ablatio), отбрасывание прочь, чтобы проявилась благородная форма (nobilis forma), лик супруги и вместе с ним лик самого супруга, живого Господа.
Подобное ablatio, такая «негативная теология»*, это путь к совершенно позитивной цели. Только так божественное проникает внутрь и только так возникает congregatio (соединение, лат.): ассамблея, собрание, очищение, та чистая община, какой мы справедливо жаждем, где одно «я» больше не противостоит другому «я» и одна самость другой; и наоборот способность отдаться, полностью доверится, присущая любви, приводит к взаимному приятию всего благого и чистого. И тогда для каждого приобретают смысл слова великодушного отца, напомнившего старшему ревнивому сыну в чем заключается всякая свобода и всякая воплощенная утопия. «Все мое твое» (Лк 15,31; ср. Ин 17,1).
(* такая «негативная теология» - вставка в журнальной версии (вероятно авторизованной), отсутствующая в устном тексте (см. видео), прим. пер.)
Следовательно, настоящая реформа есть удаление (ablatio), становящееся по сути своей соединением (congregatio). Попытаемся теперь конкретизировать эту мою основную мысль. На первых подступах мы противопоставили того, кто проявляет активность тому, кто восхищается, и высказались в пользу последнего. Но в чем выражается их противоречие? Активист, желающий постоянно действовать, ставит свою собственную деятельность превыше всего. То есть его горизонт ограничивается сферой осуществимого, того, что может стать объектом его делания. В сущности, он видит только объекты, он оказывается не в состоянии воспринять то, что больше него, потому что оно положило бы предел его деятельности. Он втискивает мир в рамки эмпирического. Человек усекается, урезается. Активист сооружает для себя тюрьму, против которой сам же затем громогласно протестует.
Напротив, подлинное изумление не является заточением внутри эмпирической сферы, исключительно в посюстороннем. Оно готовит человека к акту веры, распахивающему перед ним вечные и бесконечные горизонты. И только то, что не имеет ограничений, оказывается достаточно просторным для нашей натуры, только бескрайнее отвечает призванию нашего бытия. Там где этот горизонт исчезает, от свободы остается чересчур мало, и все предлагаемые в этой связи освобождения оказываются безвкусным суррогатом, не дающим насыщения. Первое и основное необходимое Церкви ablatio, это сам переживаемый раз за разом акт веры. Этот акт разрывает барьеры конечного и открывает, таким образом, пространство для движения к безграничному. Вера ведет нас «далеко в беспредельные земли»*, как говорят псалмы. Современное научное мышление чаще всего запирает нас в тюрьме позитивизма, обрекая тем самым на прагматизм. Благодаря ему можно достичь многого, например, отправиться на Луну и дальше, в безбрежность космоса. И, не смотря на это, не сдвинуться с места, поскольку истинная и подлинная граница, проходящая по рубежу количественно измеримого и практически достижимого, не переступается. Альбер Камю описал абсурдность такой формы свободы в образе императора Калигулы. Всё в его распоряжении, но ему тесно среди этих вещей. В безумной жажде обладать всё более и более грандиозным он кричит: «Я хочу луну, дайте мне луну»*. Между тем, у нас появилась возможность заполучить, в некотором смысле, и Луну тоже, но пока не открылась истинная и подлинная граница - граница между небом и землей, между Богом и миром, и даже Луна – это только чуть более дальний клочок земли, достигнув которого, мы ни на шаг не приблизимся к желанной свободе и к полноте бытия.
(* Далеко в беспредельные земли – (ит. “lontano, in terre sconfinate”) – источник цитаты не указан, возможно, она не имеет отсылки к конкретному тексту, прим. пер.
* Калигула, акт 1 сцена 4, А. Камю)
Основное освобождение, какое способна дать нам Церковь, это жить в перспективе вечности, выйти за пределы своего знания и сил. Поэтому сама вера с ее величием и размахом каждый раз является важнейшей реформой, в которой мы нуждаемся. Отталкиваясь от нее, мы должны постоянно пересматривать те церковные установления, каковые являются делом наших рук. Это означает, что Церковь должна быть мостом к вере, и ее мирской социальный аспект не может становиться самоцелью. Сегодня, в том числе в довольно высоких церковных кругах, распространена идея, что чем более активное участие принимает человек в церковных делах, тем больше он христианин. Его подталкивают к своеобразной церковной трудотерапии, к постоянным хлопотам. Каждого стараются назначить в какой-то комитет или хотя бы нагрузить внутрицерковным поручением. Считается, что все время нужно так или иначе проявлять активность, то есть говорить о Церкви или что-то в ней делать. Но зеркало, отражающее только самоё себя, это не зеркало. Окно, не позволяющее увидеть далекий горизонт, а встающее стеной между Спасителем и миром, лишается своего смысла.
Может так получиться, что кое-кто, без устали занимаясь общественной церковной работой, при этом христианином не является. Может быть и наоборот, что некто живет только Словом, Таинством и практиками любви, идущими от веры, никогда не появляясь в церковных комитетах, не занимаясь новостями церковной политики, не участвуя в синодах и не голосуя, и, тем не менее, он - подлинный христианин. Следовательно, не «более человеческая» Церковь нужна нам, а скорее более божественная, и только тогда она будет поистине человеческой, поэтому все, что человек делает в Церкви должно носить характер служения в чистом виде, и отступать перед тем, что более ценно и существенно.
Свобода, которую мы справедливо ожидаем от Церкви и в Церкви, не прибудет, если мы введем в ней принцип большинства. Она не зависит от того факта, что большинство сколь угодно широкое превалирует над меньшинством сколь угодно малым. Она, эта свобода, наоборот, обусловлена тем, что никто не может навязать другим свою волю, но все признают свою связь со Словом и волей того, кто единственно есть наш Господь и наша свобода. Атмосфера в Церкви становится спертой и удушливой, если носители служения забывают, что в таинстве происходит не делегирование власти, а меня себе присваивает тот, от чьего лица надлежит говорить и действовать; и чем выше ответственность, тем меньше я себе принадлежу. Там никто никому не раб, там повелевает Господь и поэтому имеет важность, что Господь есть Дух, а где «Дух Господень, там свобода» (2 Кор 3,17).
Чем больше управленческих систем мы создаем, пусть даже самых современных, тем меньше пространства остается для духа, тем меньше места для Господа и тем меньше свободы. Я думаю, что на всех уровнях в Церкви мы должны безоговорочно испытать свою совесть с этой точки зрения. Повсюду это испытание совести должно иметь очень конкретные последствия и нести с собой ablatio, благодаря чему снова проступит подлинный лик Церкви. Это совершенно в новом ключе вернуло бы нам чувство свободы и ощущение, что мы у себя дома.
Прежде чем идти дальше, немного задержимся на том, что мы уже выяснили. Мы говорили о двойном удалении (ablatio), заключающемся в акте освобождения, который является одновременно актом очищения и обновления. Сначала речь шла о вере, которая разбивает стену конечного и освобождает взгляд, устремленный к вечности, и не только взгляд, но и путь. Вера не ограничивается осознанием, она подразумевает деятельный процесс, она не только трещина в стене, но рука, спасающая, выводящая из пещеры. Отсюда следует, что есть потребность в установлениях и механизмах, упорядочивающих жизнь Церкви, и они должны развиваться, дабы она имела возможность существовать в реальном времени, однако эти конструкции не являются самым главным. На самом деле, Церковь существует не для того, чтобы обеспечить всем нам занятие, подобно какой-нибудь мирской ассоциации, и не для того, чтобы только поддерживать свою жизнь; она существует, чтобы стать внутри каждого из нас входом в жизнь вечную.
Теперь нам нужно сделать следующий шаг и перейти от общего к частному, приложив вышесказанное к области личного, персонального. На самом деле здесь, в персональной сфере, также необходимо удаление, которое освободит нас. На личном уровне образ Божий, вписанный в нас, та благородная форма, не всегда и необязательно бросается в глаза. Поначалу мы видим всего лишь образ Адама, образ человека, хотя и не вовсе погибшего, но, несомненно, падшего. Очевидно, что его облепила пыль и грязь. И все мы нуждаемся в настоящем скульпторе, способном удалить то, что уродует образ. Иными словами, мы нуждаемся в прощении, составляющем ядро каждой подлинной реформы. И мне кажется неслучайным, что на трех решающих этапах формирования Церкви, перечисленных в Евангелии, прощение грехов играет главную роль. Во-первых, передача ключей Петру: дарованная ему власть связывать и разрешать, отворять и запирать, о которой здесь идет речь, есть, по сути своей, обязанность впускать, принимать в дом, прощать (Мф 16.19). То же самое возникает на Тайной Вечере, где закладывается новая община, берущая начало с тела и в теле Христа. Ее возникновение обусловлено тем, что Господь проливает кровь свою «за многих» «во искупление грехов», и наконец Воскресший в своем первом явлении одиннадцати апостолам основывает общину своего мира тем, что дает им власть прощать. Церковь – это не сообщество тех, «кому врач не нужен», скорее сообщество обращенных грешников, живущих благодатью прощения, и в свою очередь передающих ее другим.
(* Во искупление (отпущение) грехов (in remissione dei peccati) - русский Синодальный перевод гласит: «во оставление грехов», прим. пер.)
Если мы внимательно почитаем Новый Завет, то обнаружим, что прощение не несет в себе ничего магического. Однако простить – не значит притвориться, будто бы все забыл, сделать вид, что ничего не было; прощение производит то реальное изменение, которое совершает скульптор. Снятие вины и правда что-то устраняет. Когда происходит прощение, нас изнутри настигает покаяние. Прощение есть, в этом смысле, одновременно активный и пассивный процесс: могучее творящее слово Бога производит в нас болезненное изменение и становится, таким образом, реальным преображением: прощение и покаяние, благодать и собственное личное обращение не противоречат друг другу, будучи двумя сторонами одного и того же события.
Это слияние активности и пассивности представляет собой основную форму человеческого бытия. Все наше творчество начинается с сотворения нас самих, с нашего участия в творческой деятельности Бога. И здесь мы подошли к поистине ключевому пункту. Я полагаю, что суть духовного кризиса нашего времени коренится в помрачении благодати прощения. Однако я хотел бы сначала отметить позитивный аспект нынешнего времени. Понемногу оживает почтение к нравственному началу. Признается, даже сделалось очевидным, что всякий технический прогресс выглядит сомнительно и приведет к разрушительным последствиям, если не будет сопровождаться нравственным ростом.
Но призыв к нравственности, в конце концов, проходит втуне, поскольку ее критерии размываются в тумане дискуссии. На самом деле, человек не в состоянии выносить чистую и простую мораль, он не может жить ею. Она становится в его глазах законом, который провоцирует пойти наперекор и порождает грех, на что указывал св. Павел, и сейчас происходит то же самое. Поэтому там, где не признают прощение – истинное, полное, настоящее прощение, или не верят в него, там мораль попирается, так как невозможно определить при каких условиях прегрешение конкретного человека считается грехом. В широком смысле можно сказать, что сегодняшняя дискуссия о нравственности стремится освободить людей от вины путем уничтожения условий*, когда эта вина могла бы возникнуть. Вспоминается едкая фраза Паскаля: “Ecce patres qui tollent peccata mundi”. «Вот отцы, которые берут на себя грехи мира». С позиции подобных моралистов, никакой вины, в итоге, больше не существует. Правда, это получается несколько дешевый способ избавить мир от вины. Люди, освобожденные таким образом, в глубине души достаточно хорошо знают, что это не правда, что грех существует, что они сами, мы сами являемся грешниками, и что должен быть эффективный способ его преодолеть. Ведь Иисус не зовет тех, кто уже освободился сам и поэтому считает, что не нуждается во враче, но тех, кто знает, что грешен, и поэтому Он им нужен.
(* путем уничтожения условий – предполагается, что если уничтожить понятие греха, то с ним должно исчезнуть и чувство вины. Ратцингер указывает на несостоятельность этой теории, прим. пер.)
К морали можно относиться всерьез только в том случае если имеется прощение, настоящее прощение, действенное, иначе она становится пустой условностью. Но истинное прощение существует только если Христом заплачена его цена, если вина искуплена, если есть искупление. Нравственность, прощение и искупление представляют собой замкнутую систему, в которую нельзя вторгнуться. Если не хватает одного элемента, остальное рушится. От неразрывности этого круга зависит, есть ли для человека спасение или нет. В Торе, Пятикнижии Моисеевом, эти три элемента тесно связаны друг с другом, поэтому невозможно из плотного ядра Ветхозаветного Канона выделить, на манер просветителей*, всегда актуальный моральный закон, предоставив всему остальному отойти в историю. Такая попытка моралистов актуализировать Ветхий Завет неминуемо терпит крах. Именно в этом пункте ошибался Пелагий, имеющий сегодня намного больше последователей, чем может показаться на первый взгляд. Иисус же, наоборот, исполнил Закон полностью, а не частично, и тем самым в корне обновил его. Это он изнемог, искупая каждую вину, он есть искупление и прощение одновременно и оттого - единственная надежная, незыблемая основа нашей морали.
(* На манер просветителей – деятелей эпохи Просвещения и наследников их мировоззрения, прим. пер.)
Невозможно оторвать мораль от христологии, поскольку она неотделима от искупления и прощения. В Христе исполнился весь Закон целиком, и значит мораль стала полностью реалистичным требованием в наш адрес. Из сердцевины веры всякий раз берет начало путь обновления для отдельной личности, для Церкви в целом и для всего человечества. Об этом можно было бы много говорить. Постараюсь, однако, в качестве заключения, очень коротко набросать, что еще в данном контексте кажется мне особенно важным. Прощение и то, как оно реализуется во мне через покаяние, является, в первую очередь, центром всякого личного обновления. Но именно потому, что прощение касается глубочайшей сути человека, оно в состоянии объединить людей и становится центром обновления сообщества. Если с меня будут полностью удалены пыль и грязь, мешающие опознать во мне образ Божий, тогда я стану подобен другому, который тоже является образом Божьим, и, прежде всего, я уподоблюсь Христу, который есть образ Божий без малейшего изъяна, образец, по которому все мы были созданы.
Описывая этот процесс, Павел выражается весьма категорично: «Древнее прошло, теперь все новое... И уже не я живу, но живет во мне Христос» (2Кор 5.17, Гал. 2.20). То есть речь идет о смерти и рождении. Я вырван из своей обособленности и принят в новое сообщество-субъект. Мое «я» вошло в «я» Христа и таким образом стало едино с «я» всех моих братьев. Только исходя из такой глубины обновления индивидуума, рождается Церковь, рождается сообщество, объединяющее и поддерживающее нас в жизни и смерти. Только принимая во внимание все это, мы видим Церковь в подлинном масштабе ее величия.
Церковь не просто маленькая группка активистов, которые собираются в определенном месте, чтобы зажить общиной. И не только шеренга тех, кто по воскресеньям стекается для совместного служения Евхаристии. Наконец, она нечто большее, чем папа, епископы и священники, облеченные сакраментальным служением. Все, кого мы назвали, принадлежат Церкви, но луч сообщества, в которое мы входим посредством веры, идет много дальше, проникая даже за пределы смерти. Ее частью являются все святые, начиная с Авеля и Авраама, и всех исповедников надежды, упомянутых в Ветхом Завете, далее через Марию, мать Господа, и его апостолов, через Фому Бекета и Томаса Мора, вплоть до Максимилиана Кольбе и Эдит Штайн, Пьерджорджо Фрассати и многих других. Ее частью являются все неизвестные и непоименованные, чьей веры никто не знает, кроме Всевышнего, к ней принадлежат люди всех мест и времен, чье сердце тянется, надеясь и любя, ко Христу, «начальнику и совершителю» веры, как его называет Послание к Евреям.
Не большинство, случайным образом сложившееся в Церкви - здесь ли, там ли - определяет свой и наш дальнейший путь. Это они, святые, являются истинным решающим большинством, по которому мы ориентируемся. Его мы придерживаемся.
Они являются проводниками божественного через человеческое и вечного через преходящее. Они – наши учителя человеколюбия, не покидающие нас даже в боли и одиночестве, и даже в смертный час они идут рядом с нами. И здесь мы касаемся чего-то очень важного: представление о мире, не способное придать смысл страданию и сделать его драгоценным, абсолютно бесполезно. Оно терпит поражение именно там, где жизнь оказывается на грани. Тот, кто не может сказать ничего о страдании, кроме как заявить, что с ним надо бороться, обманывает нас. Разумеется, надо сделать все, чтобы облегчить боль множества невинных и ограничить страдание в мире, но нет человеческой жизни без боли, и кто не может принять страдание, тот лишается единственного очищения, приносящего нам зрелость. В общности со Христом боль наполняется значением, не только лично для меня как процесс ablatio, когда Бог удаляет с меня шлак, затемняющий его образ, но оно идет на пользу остальным и вне меня, так что все мы можем сказать вместе со св. Павлом: «Ныне радуюсь в страданиях моих за вас и восполняю недостаток в плоти моей скорбей Христовых за Тело Его, которое есть Церковь» (Кол 1,24).
Фома Бекет, вместе с Эйнштейном и «человеком восхищённым»* направлявший нашу мысль в течение этих дней, вдохновит нас на финальном этапе. Жизнь переходит грань нашего биологического существования. Где нет того, за что стоит умереть, там не стоит и жить. А где вера открыла наш взгляд и расширила сердце, там, как озарение, звучит другая фраза св. Павла: «Ибо никто из нас не живет для себя, и никто не умирает для себя, а живем ли - для Господа живем; умираем ли - для Господа умираем: и потому, живем ли или умираем, - всегда Господни».
(* «Восхищённый, Фома Бекет, Эйнштейн» – общее заглавие мероприятия, организованного в Римини движением «Комуньоне э Либерационе», в рамках которого состоялась конференция кардинала Ратцингера, прим. пер.)
Чем глубже мы укореняемся в сообществе с Иисусом Христом и всеми теми, кто принадлежит ему, тем сильнее нас поддерживает лучезарная уверенность, которую сумел выразить опять-таки св. Павел, говоря: «Ибо я уверен, что ни смерть, ни жизнь, ни Ангелы, ни Начала, ни Силы, ни настоящее, ни будущее, ни высота, ни глубина, ни другая какая тварь не может отлучить нас от любви Божией во Христе Иисусе, Господе нашем».
Дорогие друзья, подобной верой мы должны исполниться. Тогда Церковь взрастёт как община, ведомая к своей цели – истинной жизни, и тогда день ото дня она будет обновляться. Тогда она станет большим домом со множеством обителей, а изобилие даров Духа сможет действовать в ней. Тогда мы увидим, «как хорошо и как приятно жить братьям вместе. Это… как роса Ермонская, сходящая на горы Сионские, ибо там Господь заповедал Свое благословение и жизнь навеки» (Пс 133,1-3). Спасибо.
